Если в Европе концепцию «союза четырех» первым выдвинул Хаусхофер, то в Японии приоритет на нее бесспорно принадлежит Сиратори. Сам он не раз утверждал, что еще в начале июля 1939 г., до пакта Молотова — Риббентропа, подал в правительство записку о целесообразности такого альянса. По мнению историка Т. Хосоя, этой запиской является сохранившийся в архиве Коноэ (в то время председателя Тайного совета) анонимный меморандум «Меры, необходимые для скорого и выгодного разрешения (Китайского) инцидента», датированный 19 июля 1939 г.

Главная мысль документа: Чан Кайши держится на двух опорах — СССР и Великобритании; если убрать одну из них, а именно советскую, гоминьдановский режим рухнет и «инцидент» благополучно разрешится в пользу Японии. Предлагалось дать советскому правительству следующие гарантии: 1) Германия отказывается от любых посягательств на Украину; 2) Синьцзян, Тибет, провинции Янань, Шэньси и Ганьсу [40] признаются советской сферой влияния; 3) если СССР стремится проникнуть на юг, в Бирму, на это можно согласиться в качестве последней уступки; 4) в случае англо-советской войны Япония, Германия и Италия окажут СССР военную помощь. Как считал автор меморандума, предлагаемый союз не будет уступать англо-франко-американскому блоку ни в дипломатическом, ни в военном, ни в экономическом отношении (11).

Полностью доказать или опровергнуть предположение об авторстве Сиратори пока не удалось, хотя дискуссия об этом не прекращается уже много лет [41]. Содержание меморандума близко к его идеям, хоть и обнародованным несколько месяцев спустя. Именно с этой целью с 24–29 ноября он совершил лекционное турне по провинциальным городам Японии, которое освещалось близкой к армейским кругам газетой «Кокумин». «Лично я не думаю, что судьба непременно вынуждает Японию и Россию воевать» (12), — заявил он в апреле 1940 г., подводя итог полугоду своей борьбы за альянс Токио, Москвы и Берлина. Это писал тот же самый человек, который четыре года назад считал грядущую схватку расы Ямато и славян за господство в Азии абсолютно неизбежной и вызванной именно «судьбой».

Реалии меняются. Менялись и взгляды Сиратори, все более сближавшиеся с позицией Хаусхофера, который в мае 1940 г. писал: «Если страны Восходящего Солнца и Серпа и Молота смогут покончить с взаимным недоверием, они будут непобедимы в прилегающих морях (т. е. в войне с атлантистским блоком. — В.М.)… Чем меньше напряженности будет в отношениях между Японией и Россией, тем меньше шансов будет у англосаксов и Китая навязывать политику „разделяй и властвуй“. Объединившись, Япония и Россия станут непобедимы в Восточной Азии. Монголия, руководимая Россией, Южная Маньчжурия, руководимая Японией, и буферное пространство между ними… могут стать более прочным образованием, нежели все конструкции Версаля» (13).

Сиратори пересмотрел свое отношение и к внутриполитическим реалиям СССР: убедившись в успехах советской плановой экономики., он готов был даже признать превосходство марксизма над капитализмом, который ассоциировался для него с «демократиями». «Заслуга марксизма в том, что он указывает на неразумные черты и пороки капитализма», — примечательное признание для недавнего непримиримого борца с марксизмом. Не отрицая прошлого значения Антикоминтерновского пакта, Сиратори еще осенью 1939 г. заявил, что «большевизм», против которого он был направлен, переродился и что теперь государственный строй СССР принципиально не отличается от существующего в Германии и Италии, а это внутреннее единство — не только наилучшая предпосылка их союза, но основа «нового порядка», противостоящего англо-французскому (разумеется, имелись в виду и не упомянутые Соединенные Штаты). Что же касается Японии, то ее императорская система настолько превосходит все иностранные модели, что союзу с противниками «демократий» имеющиеся различия не помешают.

«Переосмыслению политики в отношении СССР» Сиратори в начале 1940 г. посвятил одноименную статью (14). Она начинается с упоминания об успешной работе совместной комиссии по демаркации границы между Маньчжоу-го и МНР — той самой, которая на протяжении последних лет была местом постоянных «инцидентов». Работа комиссии имела как практический, так и символический характер, устранив если не причину, то главный повод конфликтов и продемонстрировав способность и готовность обеих сторон к диалогу даже по тем вопросам, где они до того «стояли насмерть».

Далее автор переходит к особенностям отношений двух стран в ходе европейской войны, решительно говоря о «германо-советской стороне» как противнике «англо-французской стороны» в борьбе за «новый порядок» (официально Москва таких формул избегала) и о необходимости дальнейшего сближения Москвы и Токио, которое окажет воздействие на США и удержит их от вступления в войну. Напомню, что статья написана до окончания «странной войны» в Центральной Европе и «зимней войны» в Финляндии, то есть когда победа Гитлера была еще не очевидна, а в Лондоне и Париже планировали войну против Советского Союза, исключенного из Лиги Наций как агрессора. Переломить ситуацию, по мнению автора, могут только решительные действия, а именно оформление союза четырех — союза противников «демократии», воюющих с общим врагом и преследующих одни и те же цели. Это будет геополитический, глобальный союз, преодолевающий узкие рамки азиатского «регионализма», столь милого японской дипломатии.

Подчеркивая общность целей и интересов потенциальных союзников, Сиратори в статьях и лекциях почти не касался проблем Китая, хотя именно советская помощь Чан Кайши оставалась главным препятствием на пути достижения полного согласия сторон. Относясь к авансам Японии с недоверием, Сталин не собирался прекращать помощь ни Гоминьдану, ни коммунистам, которые в свою очередь приспосабливались к стремительно меняющейся ситуации. В конце сентября 1939 г, Мао Цзэдун написал примечательную статью «Единство интересов Советского Союза и всего человечества», где в полном соответствии с линией Москвы трактовал ее внешнюю политику как «политику мира», хотя обвинял в провоцировании войны уже не только Англию и Францию, но и США. Исходя из последних установок Коминтерна, Мао призвал трудящихся всех стран к неучастию в нынешней «несправедливой и захватнической» войне и к «активной поддержке справедливых, незахватнических войн» (под которыми надлежало понимать действия СССР), а также отверг «мнение, что Китай должен участвовать в войне на стороне англофранцузского империалистического лагеря», поскольку оно «не отвечает интересам борьбы против японских захватчиков» (15).

Состояние и перспективы японско-советских отношений были не столь радужными, как считал или хотел считать Сиратори, но, имея перед глазами пакт Молотова — Риббентропа, он был абсолютно уверен, что по его примеру Италия и Япония могут и должны нормализовать отношения с СССР. Поэтому он не раз уверял итальянского посла в Токио Ж. Аурити, что Россия не заинтересована в Балканах и готова признать их сферой влияния Италии, но тот, будучи противником союза с Москвой, скептически относился к его заверениям. Как показывают итальянские документы, Аурити не верил в добрые намерения Сталина и видел, что, несмотря на давление Германии и военных кругов, правящая верхушка Токио не склонна к сближению с СССР, а влияние Сиратори не так велико, как тому хотелось бы. Однако последний не сдавался, будучи уверен в природной силе «тоталитарных» держав и во внутренней слабости «демократий», которая подтачивает их изнутри (16).

Нашлись и союзники. Уже в сентябре 1939 г. видный праворадикальный политик и публицист Накано Сэйго, известный пронацистскими и одновременно прорусскими симпатиями, темпераментно писал: «Престарелые руководители японского правительства беззастенчиво критикуют Германию за заключение пакта о ненападении с СССР. Стоит напомнить этим старцам, что виноваты именно они, упустив из-за собственной нерешительности шанс заключить трехсторонний союз» (17). Влиятельный либеральный экономист Исибаси Тандзан (будущий послевоенный премьер) был более сдержан в выражениях, но не менее конкретен: «Я выступаю за урегулирование японско-советских отношений. Один американский сенатор заявил, что японско-советское сближение будет большой опасностью для демократии и вызовет у американцев ощущение военной угрозы. Это сказано слишком сильно. По-моему, в нормализации японско-советских отношений нет ничего неразумного. Если из-за этого и возникают какие-то опасения, то виной тому только прежняя политика Японии, которая заставила наш народ думать, что Япония никогда не будет жить в мире с СССР» (18).