Переговоры протекали полуконспиративно. Осенью 1935 г. Риббентроп представил Осима Гитлеру. С этого времени они встречались неоднократно и достигли взаимопонимания и взаимного доверия. Осима надеялся на заключение военного союза против СССР, но не мог рассчитывать на такой результат, не имея необходимых полномочий и не будучи уверен в том, что его поддержит консервативная элита Токио. Риббентроп, не считавший СССР единственным противником, хотел сделать будущий пакт идеологическим и потому открытым для других стран, видя в его расширении залог продвижения к вожделенному креслу министра иностранных дел.
Слухи о переговорах и даже об их успешном завершении опережали события. Дневник антинацистски настроенного американского посла в Берлине Уильяма Додда — источник популярный, но ненадежный ввиду обилия в нем сомнительных сведений и просто дезинформации — сообщает о заключении японско-германского пакта 25 марта, 26 мая, 29 мая, 25 июня, 11 июля 1935 г. и 29 февраля 1936 г. Среди его «информаторов» английский посол Эрик Фиппс и его советский коллега Яков Суриц (6). Не берусь утверждать, была ли дезинформация случайной или намеренной, но и Лондон, и Москва были неплохо информированы о переговорах, используя эти сведения в соответствии с собственными политическими расчетами. В советской разведке эту работу осуществляли Рихард Зорге, получавший информацию от германского военного атташе в Токио Ой-гена Отта, и резидент НКВД в Нидерландах, позднее шеф европейской резидентуры НКВД, Вальтер Кривицкий.
Заявления и «утечки информации» на эту тему нервировали японское правительство. Бывший министр иностранных дел Хирота Коки, неожиданно для самого себя возглавивший кабинет после февральского военного мятежа 1936 г., считал главными задачами обеспечение экспансии на континенте и благожелательного нейтралитета Великобритании, США и СССР. Перспективу готовящегося альянса он воспринял без энтузиазма, не видя реальных выгод, но зато представляя себе дальнейшее осложнение отношений с атлантистскими державами и с Москвой. Министр иностранных дел Арита стремился не портить отношения с военными кругами и отнесся к идее сближения положительно, но выступил против военного союза с конкретными взаимными обязательствами. Он предпочел бы заключить половинчатое соглашение, подписанное не густой, а «разведенной тушью»: такая подпись тоже имеет силу, но ее при необходимости можно стереть. Оба руководствовались не столько симпатией к Германии, сколько страхом перед СССР и усугублением международной изоляции и не хотели связывать Японию обязательствами военного характера (7).
Антикоминтерновский пакт называют военным союзом агрессивных держав. Напомню о судьбе его главных авторов: Риббентроп был приговорен к повешению, Осима — к пожизненному заключению (освобожден через десять лет). Однако, если разобраться в нем без предубеждения, в глаза бросаются, во-первых, неконкретность формулировок соглашения, во-вторых, ограниченность обязательств сторон. Речь идет лишь о том, чтобы «взаимно информировать друг друга относительно деятельности Коммунистического интернационала, консультироваться по вопросу о принятии необходимых оборонительных мер и поддерживать тесное сотрудничество в деле осуществления этих мер» и «рекомендовать любому третьему государству, внутренней безопасности которого угрожает подрывная работа Коммунистического интернационала, принять оборонительные меры в духе данного соглашения или присоединиться к нему». «Конфиденциальный дополнительный протокол» предполагал «сотрудничество в деле обмена информацией о деятельности Коммунистического интернационала», принятие «в рамках ныне действующего законодательства строгих мер против лиц, прямо или косвенно внутри страны или за границей состоящих на службе Коммунистического интернационала или содействующих его подрывной деятельности» и создание «постоянной комиссии, в которой будут изучаться и обсуждаться дальнейшие оборонительные меры, необходимые для предотвращения подрывной деятельности Коммунистического интернационала». По справедливости, логичный и умеренный ответ на агрессивные резолюции Седьмого конгресса Коминтерна (август 1935 г.), адресно затрагивавшие Германию и Японию.
И даже секретное дополнительное соглашение, о котором стало известно сразу же, но которое было опубликовано только после Второй мировой войны, не таило в себе ничего сверхъестественного:
«Статья 1. В случае, если одна из договаривающихся сторон подвергнется неспровоцированному нападению со стороны СССР или ей будет угрожать подобное неспровоцированное нападение, другая договаривающаяся сторона обязуется не предпринимать каких-либо мер, которые могли бы способствовать облегчению положения СССР. В случае возникновения указанной выше ситуации договаривающиеся стороны должны немедленно обсудить меры, необходимые для защиты их общих интересов.
Статья 2. Договаривающиеся стороны на период действия настоящего соглашения обязуются без взаимного согласия не заключать с СССР каких-либо политических договоров, которые противоречили бы духу настоящего соглашения» (8).
Трактовать сказанное можно по-разному: соглашение давало равные возможности и для оказания всесторонней помощи, и для уклонения от нее. Все зависело от доброй воли сторон. При этом в тексте нет ни слова об обязательной военной и политической помощи в случае конфликта с «третьей страной», что обычно являлось основой двусторонних пактов вроде советско-французского и советско-чехословацкого договоров, заключенных 2 мая и 16 мая 1935 г., — главного источника беспокойства Гитлера. Ни один из этих договоров не был секретным и трактовался как закономерная превентивная мера против возможной агрессии, причем под агрессором вполне открыто подразумевалась Германия. Территориальные аспирации у Германии и Японии действительно имелись, но в договоре об этом ничего не сказано. Поэтому даже в качестве оборонительного пакта он выглядел, скорее, «протоколом о намерениях», подписанным «разведенной тушью», нежели конкретной программой действий.
Но даже в таком виде он вызвал резкую, официальную — устами Литвинова — отповедь Москвы (демагогию о том, что Советское правительство и Коминтерн не имеют между собой ничего общего, можно смело оставить без внимания), бешеную критику со стороны коммунистической и леволиберальной печати всего мира, недовольное ворчание атлантистов — даже в самой Японии (9). Советский Союз в последнюю минуту отказался от подписания новой рыболовной конвенции с Японией, хотя Арита уверял Тайный совет и парламент, что этого не произойдет. Советско-японские отношения приметно ухудшились, что, по общему мнению, ускорило падение кабинета Хирота в январе 1937 г. (10).
23 октября, в день парафирования пакта, Риббентроп направил японскому послу ноту о том, что положения заключенных ранее советско-германских договоров — Рапалльского договора 1922 г. и Берлинского договора о нейтралитете 1926 г. — не противоречат Антикоминтерновскому пакту (11). Германия не отказывалась от них, оставляя себе «запасной выход», который пригодился в августе 1939 г.
Дальнейшие усилия Риббентропа были направлены на расширение пакта. «Адольф Гитлер рассматривал противоречие между национал-социализмом и коммунизмом как один из решающих факторов своей политики. Поэтому следовало проверить, каким способом можно найти путь к тому, чтобы привлечь и другие страны к противодействию коммунистическим стремлениям… Пакт возник из сознания, что только созданный на длительный срок общий оборонительный фронт всех здоровых государств мог положить конец угрожающей всему миру опасности». Однако на первых порах этого удалось добиться только от дуче. 6 ноября 1937 г. — «подарок» Сталину к двадцатой годовщине Октября! — в Риме Риббентроп, министр иностранных дел Галеаццо Чиано и японский посол Хотта Масааки, приложивший к этому делу исключительные усилия, подписали протокол о присоединении Италии к Антикоминтерновскому пакту — причем только к официальной части, без секретного соглашения (12).