Они разошлись настолько, что даже Валентин Петрович, видимо, решил дать им выговориться и не вмешивался.

А я тем временем поняла, что самый подходящий кандидат — моя собственная персона.

Илане семнадцать, Виктории, о которой только что упомянули — уже за тридцать, и у нее двое детей, несколько лет назад она развелась с мужем. А мне — двадцать два, я только что закончила университет, в самом благоприятном для деторождения возрасте, да к тому же веду свой род прямиком от прадеда: дочь старшей дочери старшего сына. Правда, сама я — младшая, но Арон давно женат.

Но я не могу выходить замуж. Я только что встретила человека, который мне действительно нравится. И он даже сделал мне предложение, пусть и под влиянием момента. И я обещала сегодня вечером к нему вернуться.

Валентин Петрович снова заговорил. Напомнил, что с нашей стороны это может быть правнучка — или правнук, и у Штольцев есть незамужние девушки. Стал перечислять имена неженатых Миргородских.

Я вздохнула с облегчением, но тут же выяснилось, что подходящих парней у нас всего двое, остальные или еще совсем дети, или уже женаты. Рома и Стае, мои двоюродные по отцу, хоть и присутствовали сегодня, Миргородскими не считались и автоматически выходили из расчета.

Тут встал папа и шибанул кулаком по столу нотариуса — да так, что и сам нотариус, и двое за его спиной подпрыгнули на стульях.

— Замуж выйдет Яника! — взревел отец.

— Нет! Я не могу! — я сначала крикнула, а потом осеклась, когда в одно мгновение стала мишенью всех взглядов. Включая налитый кровью отцовский.

— За Штольца выйдешь ты! — сказал папа медленно и угрожающе. — Не сметь со мной спорить!

Въевшееся в кровь послушание не позволило мне раскрыть рта. Но про себя я поклялась, что, как только выйду из кабинета, выскажу отцу все, что думаю на этот счет. Сейчас, так и быть, поддержу его авторитет перед остальными. Отцу, не Миргородскому по крови, и так приходилось нелегко среди наших снобов.

Дебаты (сказать вернее: дрязги, распри, крики…) продолжались еще с полчаса, потом решено было разойтись, чтобы после похорон обсудить все заново. Нотариус сразу повеселел. Он, кажется, уже внутренне готовился к тому, что в его кабинете произойдет смертоубийство. Или, возможно, даже побоище.

После духоты тесного помещения улица встретила приятным освежающим морозцем. Ненадолго: мы тут же забрались в отцовскую машину. За рулем сидел папин водитель, Марк Евгеньевич. Он, как и Валентин Петрович, уже много лет работал на наш клан. До того как прадед попал в больницу, был его бессменным шофером.

Отец занял пассажирское место, а мы втроем: я, мама и тот самый Валентин Петрович, кое-как уместились сзади. Арон с Леной и бабушкой Софией ехали на другой машине. Остальные разъехались по домам.

— Что за жизнь, за что мне это все, — продолжал сетовать отец, пока Марк

Евгеньевич аккуратно выводил машину на главную магистраль города. — Столько лет…

— Максим, — успокаивающе протянула мама. — Не волнуйся, тебе вредно.

Давление поднимется.

— Да черт с этим давлением! Ты понимаешь, что это значит? Мы потеряем все! Все! Все отойдет этому чертовому фонду, черт бы его побрал!

— Пап…

— Молчать! — крикнул он.

Я осеклась. Похоже, выбрала неудачный момент.

— Ты! — отец обернулся и наставил на меня толстенький палец. — Ты выйдешь за одного из Штольцевских гусей! Ни слова возражения! Ни один чертов фонд ни гроша от меня не получит!

— Папа, я не могу! Я… у меня есть парень!

— Да твой парень жалкая сопля! Выкинь его из головы вообще! Ни мозгов, ни характера! Если он посмеет заявиться ко мне на порог, я велю охране гнать его взашей!

— Максим, — укоризненно вставила мама, но отец только отмахнулся.

Я сообразила, что он говорит о Диме. Уже хотела было вывалить все: и что Дима мне ни на черта не сдался, и что я познакомилась с парнем, который действительно что-то из себя представляет, и что папа обязательно поймет меня, когда с ним встретится.

И закрыла рот, потому что явственно вообразила, что папа ответит.

Познакомились в ночном клубе? На третий день сделал предложение? Как его зовут? Где он работает? Что ты вообще о нем знаешь?

Но его фраза: «можешь радоваться, что добилась своего» — поставила меня в тупик. О чем это вообще? Чего я добилась? Чему должна радоваться?

Радоваться что-то не получалось.

Я попробовала еще раз позвонить ему, но звонок сбросили на первом же гудке. Похоже, меня занесли в черный список.

Это, как ни странно, заставило меня встряхнуться. Ах он так, значит, да? Как чертова истеричка, запихнул в черный список? Как будто я только и делала, что названивала ему днями напролет.

Сперва тот консьерж, теперь вот Сергей — как сговорились, будто хотели заставить меня чувствовать себя брошенной идиоткой.

Нет уж, вы плохо знаете Миргородских.

Я убрала айфон в сумочку, откинулась на спинку сиденья и сжала зубы.

Ладно, ты сам того хотел, не представившийся мне Сережа. Замуж так замуж. И кусай потом локти, когда увидишь меня — в платье до полу, в соболиных мехах и с Герхардом Штольцем под руку. Жаль, что не с Оскаром — посмотрела бы я тогда на ваше деловое партнерство.

Обязательно тебя найду. Найду и заставлю пожалеть.

После того как я дала официальное согласие на свадьбу, время полетело так быстро, что оставалось лишь диву даваться. Мы выбрали платье, решили, где именно проведем торжество, согласовали список приглашенных — короче, делали все то. что обычно делают невесты в преддверии одного из самых важных в жизни событий.

Единственное, что отличало меня от всех других невест, было то, что свадебными хлопотами я занималась исключительно со своими родными, а не с будущим мужем. Если честно, снова встречаться с Герхардом я не хотела, хотя он и звонил, и приглашал и обедать, и ужинать. Наверное, с удовольствием пригласил бы и позавтракать… после проведенной вместе ночи — но этого шанса я ему не дала. Я вообще по максимуму отстранилась от общения с другой стороной — и все согласования грядущего торжества проходили через отца и маму, меня почти не затрагивая.

В приготовлениях, занимавших почти все мое свободное время, был один плюс. У меня не было возможности сесть и хорошенько погоревать о злой судьбинушке.

Тяжесть на сердце никуда не делась, но я словно омертвела изнутри, не позволяя себе ничего чувствовать. Поступала так, как от меня ожидали, а не как хотела сама. На работе часто застывала, уставившись в одну точку, на совещаниях отвечала невпопад, но коллеги и начальник, похоже, скидывали это на счет шока от потери любимого прадеда и особенно не донимали.

А потом стало известно о свадьбе — и на работе меня об этом спросили напрямую. Ни мы, ни Штольцы не делали официальных объявлений, но информация каким-то образом просочилась в прессу.

Хорошо, что только на уровне слухов и сумбурных статеек на желтых сайтах. Там даже не могли определиться с именем жениха, называли то Герхарда, то того самого Оскара, о котором он говорил, то какого-то Марка или Эдгара — видимо, у Штольцев хватало кандидатов. Да и меня называли то Аникой, то Яниной.

В ответ на вопрос коллеги я мило пожала плечами и сообщила, что об этом узнала бы первой. Истинная правда — ну, почти правда, в нашей семье постоянно кто-то норовил решить за меня, но узнала ведь я и впрямь одной из первых. А для коллеги эта фраза прозвучала как отрицание.

Я не опасалась, что мне придется краснеть впоследствии. Менять фамилию и сверкать обручальным кольцом я не намеревалась, да и срока-то тому замужеству — пока я не рожу ребенка. Мальчика.

Мысль об этом навевала тоску, но в конечном итоге… Валентин Петрович был прав, и я так довольно получила от родителей, чтобы не ответить им хоть такой благодарностью.

Мама пару раз заводила со мной разговор наедине, кажется, пыталась прощупать мои истинные желания, но единственное мое желание было — чтобы меня оставили в покое. И еще — показать Сергею, что мне нет до него никакого дела.