Очередной допрос оказался куда короче прежнего. На свободе осталась только я.

Замерзшая в подземной промозглости, уставшая, голодная, одна-одинешенька, одолеваемая вопросом «Счастье ли, что, заглянув в мои лучистые глаза, следователи приписали метание дротиков Изме и Грэму, а не мне?» Вопрос был насущным, и чем дольше я ходила, тем насущнее он становился. Ни приютить меня, ни покормить, ни взять внаем ни в этом городке, ни в близлежащих деревнях никто не согласился, не говоря уже о том, чтобы подвезти к посольству в столице или объяснить, отчего все смотрят волком. Спустя сутки блужданий я пришла к выводу, что остроухие следователи меня не отпустили, а выбросили. И сделали это, точно зная, что вернусь либо с повинной, либо в наручниках за разбой и воровство, потому что иных способов пропитания попросту не было.

Подземелье — не поверхность. Каждый клочок земли кому-то да принадлежит, каждое дерево кем-то да выращено, про живность, вообще, молчу. Нет живности, есть злобность, в основе своей плотоядная. И против нее у меня ни яда, ни сонного, ни парализующего. Плохо помню, как прожила еще два дня, просто в какой-то момент я увидела себя возле придорожной таверны. Заметила, а затем и ощутила, как толкнула дверь, как вошла в жарко натопленное помещение, где одуряюще пахло домашним рагу, копченым мясом и разносолом. Мне было плевать на моментально скривившихся подавальщиц, на рык здоровяка, со счетами стоящего за стойкой, на брезгливых остроухих, вскочивших с мест. Я видела цель. Шла к ней. Намеревалась уничтожить. И пусть затем меня посадят, главное — я наконец-то поем.

Под руку подвернулась чья-то ложка, затем чужая салфетка для вытирания рук, ломоть хлеба и стул с небрежно наброшенным сюртуком служителя закона. Какого именно — не глянула даже мельком. Развернула стул ногой, плюхнулась на сиденье и, не обращая внимания на тихий хмык у самого уха, подтянула тарелку к себе. Занесла ложку над рагу с благоговением и слепой надеждой, что это не сон, навеянный голодом.

Реальность оказалась хуже сна — обладатель длинных рук и непомерной наглости рискнул меня обокрасть.

— Простите, девушка, но это мое…

— …было когда-то. — Ухватила тарелку крепче, не давая ее сдвинуть с места.

— Я заплатил!

— Сочтемся потом.

— А если цена будет высокой? Поставишь жизнь на кон?

— Легко!

— А верится с трудом, — ответили глухо и попытались лишить меня ложки. Я не дала, чем разозлила владельца обеда. — Послушай, малышка, в другое время я бы разделил с тобою все. И еду, и кров, и постель. — Нехилый намек. — Но здесь и сейчас оставь рагу мне.

— Обойдетесь…

— Оно отравлено! — прозвучало тихо и грозно, однако голод не тетка. К тому же я не простой ядовед.

— Стой!

Зря останавливал. Первая ложка была восхитительной. Вторая и третья божественны, остальные не помню, но съела я и грибную запеканку, и мясо, и салат, и булочки к чаю. Очнулась, когда посуда на столе оказалась пуста, а мой сотрапезник бледен, как мел.

— И как зовут тебя, сумасшедшая дева? — спросил он.

В его руках подрагивал бланк на передачу тела. В Подземелье не хоронят, а распыляют над долиной грибов, и только приезжих эльфы отпускают на захоронение домой. Хороший билет наверх, жаль, моя группа сидит в заточении.

— Я — Лиллиан Горэ, гражданка Грена и первокурсница не особо знаменитой Академии. — Правильнее сказать — засекреченной, но к чему детали? — А вы?..

После сытной еды даже привкус снулого граба не мог унять моей улыбки. Я пребывала в прекрасном настроении, чувствуя сытую тяжесть в желудке и легкое покалывание в области сердца — эффект от противоядия на зеленые ядовиты с поверхности. Хорошо, что эльф не использовал подземные яды, тогда мне бы хуже пришлось. Впрочем, он думал иначе и, судя по взгляду, уже меня хоронил. Откуда в нем столько неверия, стало понятно, едва печень отозвалась пульсацией. То есть помимо зеленых ядовитов в еде были и синие из морских глубин. Когда же дышать стало тяжело от белых ядовитов, коими славится Поднебесье, я присмотрелась к «сотрапезнику».

Ушастый, как все эльфы, медноволосый, с виду молодой, но взгляд какой-то мутный. Цвет радужки глаз болотный и больной, смуглая кожа отливает серым оттенком. Вполне красавец и сложен вроде хорошо. Если бы не горбился, рассмотрела бы лучше. Правая рука без брачного браслета, а в левом ухе целых три кольца. Иными словами, в невестах девиц было много, но что-то ни одна в супруги не пошла. Одет без изысков. Простая рубашка, жилет с тонкой броней, добротный пояс, кортик на боку, штаны с потайными карманами, сапоги на жесткой подошве, сюртук. Последний был ближе всего, так что я, сняв его со стула, в деталях рассмотрела закрепленный на лацкане крохотный значок с изображением крота.

— А с каких пор старшие следопыты Арена так отчаянно хотят покончить с собой? — спросила тихо и подалась вперед. — Отрицать бессмысленно. Я определила зеленые, синие, белые ядовиты, и даже с противоядием чувствую, что меня трясет. — Похолодевшей рукой потерла шею, усмехнулась: — Добавьте вы сиреневый для полноты ощущений, был бы летальный исход.

— По правде говоря, один сиреневый был. — Эльф повернул в руке перо и аккуратно вписал в графу бланка мое полное имя. — Ты чай пила?

— Нет! — Покосилась на чашку, сглотнула набежавшую слюну. — Но что-то мне уже дурно.

Перо зависло над датой рождения и смерти. Сотрапезник поднял на меня повеселевший взгляд.

— А хочешь конфетку?

— Н-не очень. Сдается мне, и конфетки у вас с добавкой. Знаете, к демонам такую сладость, я намерена еще пожить!

— Мне бы твою решимость. — Он спрятал бланк в кармане жилета и выудил кошель. Пара монет упали на стол, тихо звякнула чашка, посуда исчезла. — Вставай.

Медноволосый потянулся к стене, чтобы взять то ли посох, то ли раздвоившуюся на конце палку. Костыль в деревяшке я признала, лишь когда эльф с трудом поднялся, прижал палку к телу, и та проросла в жилет, пояс и сапог, став опорой.

Не веря своим глазам, я следила за тем, как эльф делает первый нетвердый шаг, как от простого движения вздуваются на крепкой шее жилы, как длинные уши прижимаются к голове, а улыбка сходит на нет.

— Возьми сюртук. Придержи двери. — Он отдал указания сквозь зубы, хотя я бы и так помогла. — Спасибо, девочки, — обратился к подавальщицам. — До встречи, Гивв, — махнул рукой здоровяку.

Когда таверна оказалась позади, а медленно идущий сотрапезник перед глазами, я не сдержала всколыхнувшихся эмоций.

— Пожри меня демоны… Вы больны!

— Точнее сказать, я подыхаю.

Слабая усмешка прозвучала зловеще. Разлетелась по низкому своду пещеры, отразилась от скрюченных кустов и улетела в темнеющий впереди проход. В Подземелье наступили туманные сумерки, краткий промежуток времени, когда синие грибы прекращают светиться и выбрасывают в воздух споры. Видимость в этот час ухудшается, а слышимость возрастает в разы.

Я догнала эльфа, прикоснулась к напряженному плечу.

— Так я вас…?! Вы действительно хотели..? — Он предупредительно хмыкнул, и я послушно снизила громкость вопроса. — То есть вы не ждали никого? И я спугнула вашу решимость.

— Только отсрочила, — раздалось в ответ, и я споткнулась. — Не грусти. Хотя бы потому, что живым я могу выручить тебя, — попытался он приободрить и ради этого даже улыбнулся. А затем дернул ухом и вдруг едва слышно прошипел: — Накинь сюртук, пригладь волосы, сделай глупый вид.

За три секунды я все успела, не удержала только вида, когда к нам со свода пещеры спрыгнула огромная жаба с ядовито-желтым рисунком на лапах, что светился в сгустившихся сумерках. Помнится, в последний раз я видела такой, когда меня пытались выковырять из-под камней и сожрать. Дернулась в сторону, но медноволосый удержал, прижав к себе.