и, томно прикрыв глаза, вдохновенно завыла:

— Сижу за реше-о-откой, в темнице сыро-о-й, вскормленный в нево-оле дух молодой…

За стеллажами недовольно заворчали, а я проникновенно заломила руки и завыла еще пуще:

— А га-адкий начальник, забыв обо мне-е, блоха-астого пупсика видит во сне-е!

На последней ноте на столе де Фосса нервно задребезжала чернильница и мелко завибрировали стекла в окне, а на меня прямо вдохновение накатило. Вместе с очередным стихотворным шедевром.

— Ой, растет крапи-ива в поле у ручья! Шефа моло-до-ого доконала я! Шефа докона-а-ла на его беду! Схоронить бедня-а-агу способ не найду!

Внезапно стеллажи разъехались в стороны, и на пороге, уперевшись обеими руками в полки, возник полуголый, побагровевший от ярости маг.

— Что это такое?! — прохрипел он, впившись в меня бешеным взглядом. — Что вы здесь устроили?!

Я скромно потупилась, ибо не должно благородной леди лицезреть обнаженный мужской торс в такой соблазнительной близи.

— Музицирую, милорд.

— ЧТО?!

— Здесь так тоскливо и так угнетающе тихо, что мне показалось уместным разбавить эту тишину виршами собственного сочинения. — Я взволнованно затрепетала ресницами и, прижав руки к груди, тихо, с придыханием спросила: — Вам понравилось?

— НЕТ!

— Очень жаль, — сникла я, исподволь рассматривая свирепо раздувающего ноздри шефа. А все же хорош, подлец. Причем хорош именно сейчас — взъерошенный, злой как демон и готовый на все, лишь бы я замолчала. — Простите, я больше не буду.

Де Фосс, побуравив меня пару секунд подозрительным взором, развернулся и молча ушел, позволив безнаказанно рассмотреть себя со спины. Стеллаж за ним снова сомкнулся, правда, на этот раз — с раздраженным стуком, и на какое-то время в кабинете стало тихо.

Я терпеливо выждала еще с полчасика, дожидаясь, когда шеф опять задремлет, а потом поднялась в воздух и, как полагается приличному привидению, принялась громко стенать. Долго, тоскливо, на одной унылой ноте, от которой все нутро сперва в узел сворачивается, а потом просится наружу.

— Ыыыыыы… — с чувством гундела я, самозабвенно нарезая круги по темной комнате. — Ууууууу! Аааааааа! В огороде лебеда-а-а-а-а…

— Да замолчите же вы, наконец! — зло рявкнули из-за стеллажей.

— Не могу-у-у-у-у-у-у-у… — с готовностью провыла я, принявшись летать прямо возле полок. Сперва в одну сторону, потом в другую, как маятник. — Я спать не умею-у-у-у-у, поэтому мне ску-у-у-учно-о-о-о-о!

Де Фосс приглушенно ругнулся, но выйти на этот раз не соизволил. И на мои дальнейшие завывания больше не реагировал — видимо, догадался поставить звукоизолирующее заклинание. Так что я теперь могла хоть до посинения орать, но нужного эффекта так и не добиться.

Довольно кивнув, я благоразумно замолчала и еще какое-то время посидела тихо. От нечего делать даже принялась считать лениво падающие за окном снежинки, чтобы ориентироваться в сроках. Поразглядывала прохожих, которые изредка, но все же мелькали за окном. Наконец, сочла, что выждала достаточно. А затем подлетела к входной двери и, перейдя на второе зрение, принялась медленно и нежно перебирать нити сигнального заклинания.

Маги ведь чувствуют, когда кто-то задевает установленные ими заклятия. У кого-то, к примеру, в ухе начинает звенеть, у кого-то мизинец на ноге чешется… ну а у помешанных на тотальном контроле маньяков вроде де Фосса наверняка пожарная сирена включается при мысли, что некая мерзопакостная ведьма пытается удрать.

А что будет, если она при этом еще и порвет пару-тройку ниточек?

Услышав, как неподалеку что-то с грохотом свалилось на пол, я мстительно улыбнулась. Что, пробрало голубчика? А ведь до рассвета еще далеко. Защита у кабинета хорошая, разбросанных тут и там нитей огромное множество. И я могу играть на них, как на нервах де Фосса, вплоть до самого утра.

— Ты-ы… — просипело вдруг от стены, и я с самым невинным видом обернулась.

— Милорд, вам не спится?

Де Фосс в ответ только зубами скрипнул. А затем выудил откуда-то знакомые кожаные перчатки, демонстративно натянул обе и так решительно двинулся в мою сторону, что я мигом сообразила: добром это не кончится. После чего подхватила подол и рванула прочь, но, увы, позабыла про привязку и про то, что шеф каким-то образом умеет менять ее длину по своему усмотрению.

В результате, вместо того чтобы устроить бег с препятствиями вокруг письменного стола, я только охнула, внезапно оказавшись в железных объятиях. К собственному ужасу осознала, что ничегошеньки не могу ему противопоставить. Более того, не способна дотронуться до мага, как раньше, потому что мои руки проходили его насквозь, словно это он был призраком, а не я. Тогда как сам де Фосс… он внезапно оказался полновластным хозяином положения. И, прижав меня к стене, торжествующе прошептал:

— Сама напросилась.

Я дернулась, когда он растянул губы в злой усмешке и наклонился к моему лицу. А потом и забилась в полную силу, потому что этот брюнетистый ирод… этот бессердечный монстр и самый настоящий подлец собрался меня поцеловать!

Я негодующе замычала и попыталась заехать коленом мужчине в пах, но нога прошла сквозь него, как сквозь дым. Хотела отвернуться, но твердые пальцы уверенно придержали за подбородок. Глаза де Фосс не закрыл, словно хотел до последнего видеть мою беспомощность. А я лишь судорожно вдохнула и, отчаявшись, попыталась хотя бы мысленно проклясть эту самоуверенную скотину… но внезапно ощутила, что мои силы стремительно убывают. Их словно вытягивал какой-то неведомый артефакт. Или человек, который вопреки всему нашел-таки способ от меня избавиться.

Каким образом он это делал, я не понимала, но подозревала, что без колец тут не обошлось. Потому что по мере того, как слабела я, зрачки де Фосса наполнялись пугающе яркими огнями, а его кожа начала потихоньку светиться, прямо как у меня во дворце во время процедуры воскрешения.

Сколько это продолжалось, не могу сказать, потому что с ощущением времени у меня до сих пор была беда. Но показалось, что прошла целая вечность, прежде чем де Фосс наконец отстранился. И к тому времени, как это произошло, я почти ничего не видела, не слышала и не соображала. Разве что могла ощутить, как меня подхватывают на руки и куда-то несут, а затем не особо бережно укладывают на твердое и со смешком констатируют:

— Вот теперь ты