— А я от тебя зависим. Клинически. Пожизненно.

— Значит, нам обоим осталось недолго, — улыбнулась Катя.

— Вместе — нет, но врозь — впереди у нас вечность, — улыбнулся он в ответ.

— А как хотелось бы наоборот.

— Не жди меня. И не скучай. Запомни только то, что тебе будет приятно вспоминать. Всё остальное — неважно. За всё остальное — прости.

Последние слова он сказал шёпотом, совсем тихо. Но Катя услышала — он прощался.

Глава 8

Наверное, так и надо заканчивать мимолётные отношения — на самой высокой ноте. Рвать струну. Захлопывать крышку рояля. Гасить свечи. Занавес!

Потому, что лучше не будет.

"Потому, что лучше некуда", — так думала Катя, впуская с улицы щенка. И, махнув рукой на его грязные лапы, легла досыпать в пустой кровати. И ни тоски, ни сожаления, ни отчаяния. Ничего, о чём стоило бы печалиться.

Бабушка, женщина строгая и мудрая, с детства звала Катю легкомысленной. "Легко мыслящей", беззаботной и ветреной. И считала неоспоримым Катиным достоинством умение ко всему относиться легко — к невзгодам, к трудностям, к неприятностям, в равной степени, как и к успеху, удачам и счастливым случайностям. Легко принимать и легко отпускать. Легко завязывать отношения и легко расставаться.

Может, просто не было в Катиной жизни чувств столь глубоких, что ей стало бы по-настоящему тяжело разорвать отношения. Катя не задумывалась об этом. И сегодня был не тот день, чтобы изменять своим привычкам.

Она заснула с лёгким сердцем. И проснулась от тишины.

Тишина была основополагающей. На неё, как на чистый холст, мазками ложились звуки по мере того, как девушка просыпалась. Хриплый сочный рык мотора от проехавшей мимо машины. Глухое выпуклое "бум-бум-бум" музыки, звучавшей из кабины, усиленное сабвуфером. Визгливый вдохновенный лай собаки, но не соседской, а какой-то чужой — слишком уж далеко от дома он звучал. И ровное густое сопение чьего-то носа совсем рядом.

Катя повернулась с сомнением. А щенок ли там сзади неё на подушке? Для своего размера Гастон на удивление легко забрался на высокую кровать и на редкость громко похрапывал. И грязные лапки, беззащитно протянутые к Кате, и зажмуренные глазки, и это детское беззаботное сопение чёрного блестящего носа никак не способствовали желанию поругать его или согнать.

Аккуратно откинуто одеяло, чтобы не потревожить крепкий сон щенка. Найдя всего один тапок, Катя балансировала на одной ноге, пока выудила из-под кровати второй. Халат запахнут уже на ходу. А вот старенький чайник загудел, как трактор, и всё же разбудил Гастона. Тот зевнул, потянулся. Спрыгнул. Поцокали по полу маленькие лапки. И добродушная мордочка ткнулась в остатки недоеденной колбасы.

— Знаю, знаю, — ответила Катя на укоризненный взгляд щенка. — Сейчас схожу, что-нибудь куплю.

Щенок же, не сильно расстроенный отсутствием завтрака, радостно завилял хвостом, который лишь мелькнул в проёме, когда Катя приоткрыла путь к уличной свободе.

Исписанная мужским неровным почерком салфетка всё же заставила Катю вздохнуть, когда она вернулась к столу. «Не хотел тебя будить. Позвони».

— Я точно буду по тебе скучать, — прошептала девушка нацарапанным на мягкой бумаге буквам. — Но недолго.

А мэр Острогорска Глеб Адамов однозначно заслуживал того, чтобы тосковать по нему отчаянно и одиноко. Только, как луч яркой, но далёкой звезды, он лишь скользнул по поверхности, но не проник в тёмную толщу воды, под которой покоилось Катино сердце.

«Как бы хорош ты ни был, ты — свет, а не тепло. Манишь, но не греешь. Неверный отблеск. Обманчивый блик. Зыбкий мираж», — уговаривала себя девушка. И, кажется, у неё даже получалось.

С этими мыслями, достойными сеанса хорошей психотерапии, но не до конца правдивыми, Катя первый раз отправилась в местный магазинчик. И потребности растущего собачьего организма лицом к лицу столкнули её с продавщицей, которой «наследница» не понравилась с первого взгляда.

— А есть корм для щенков? — озабоченно уставилась Катя на витрину.

Пирамиды консервов, штабеля полиэтиленовых пакетов с расфасованными крупами, упаковки одноразовой посуды, коробки сока, бутылки с напитками, китайские тазики жизнерадостных расцветок. Собачьего корма не наблюдалось.

— Всё на витрине, — ткнула одутловатая и неопрятная женщина в сторону противоположную той, куда смотрела девушка.

— Дайте что-нибудь, — сдалась Катя практически без боя.

Женщина бросила на прилавок пакет ядовито-жёлтого цвета.

"Для щенков крупных пород. С курицей. Восемьсот граммов", — прочитала девушка. Купюра, до того крепко зажатая в кулаке, легла на поцарапанный пластик тарелки для денег. Катя же принялась дальше читать состав и рекомендации по кормлению, в уме прикидывая, относятся ли лабрадоры к крупным породам и на сколько должно хватить Гастону такого мизерного количества. На женщину Катя подняла глаза, когда поняла, что мятая пятитысячная бумажка так и лежит невостребованная.

— Сдачи нет, — пояснила своё полное равнодушие к Катиным кровным эта неревностная служительница культа Гермеса. Если только Катя не напутала имя бога торговли.

— А если я два возьму?

— Последний.

— А если я ещё что-нибудь куплю?

— Нет у меня с утра в кассе таких денег, — вздохнула женщина осуждающе.

— Ну, возьмите тогда так. Я потом за сдачей зайду, — слегка растерялась Катя, уже откровенно сомневаясь, не зря ли она сюда зашла. Неделю ей удавалось избегать эти "Подсолнухи". И она всерьёз задумалась, а не рвануть ли ей в Острогорск в полюбившийся супермаркет.

— Не положено. Буду я за вашими деньгами ещё следить, — и рука этой бабищи за прилавком потянулась к пакету. А перед глазами у Кати стояли грустные бусинки голодных глаз щенка, потому она тоже вцепилась в упаковку, не желая с ней расставаться.

— А сколько он стоит?

Катя, сражаясь за мешок, одновременно пыталась сообразить, наскребёт ли она дома нужную сумму без сдачи, и вспомнить расписание автобусов, если всё же проиграет в этой неравной борьбе.

— Давайте я оплачу, — неожиданно прозвучал мужской голос у неё за спиной.

И то, как просветлело опухшее лицо продавщицы, растворило Катины сомнения, как солнце утренний туман. Это был ОН, тот, имя которого девушка не знала.

— Привет, — улыбнулся парень Кате и этой тётке, с щербиной от семечек между передних зубов, улыбнулся тоже. — Людмила, здравствуйте! Мне пакет молока, две "Майских" булочки, этот корм и бутылку воды.

Его мускулистое плечо находилось так близко — Катя боролась с искушением прислониться к нему щекой, делая вид, что увлечена составом отвоёванного корма.

— Андрей, молоко вчерашнее, — прокричала ему от полки с хлебом продавщица. И парень кивнул на её вопросительный взгляд.

Желание Кати прикоснуться к его загорелой гладкой коже губами стало просто патологическим. "Андрей", — прикрыла она глаза и вздохнула.

— Держи! — протянул ей парень так и лежащую одиноко купюру.

— Спасибо большое! Я верну, — больше всего это было похоже на блеяние. Особенно «йаааа» прозвучало высоко и фальшиво.

— А я не знал, какой бы повод придумать, чтобы зайти, — ответил Андрей, забирая сдачу. И Катя спиной почувствовала презрительный взгляд продавщицы.

— Ещё один ходок, — хмыкнула она там себе под нос. Катя обернулась, но названная Людмилой уже пошла в направлении подсобки.

Трудно сказать, расслышал ли парень её слова, и о чём подумал — когда они вышли на улицу, вид у него был совершенно безмятежный.

— Можно было зайти и без повода, — великодушно разрешила Катя.

— Стеф просилась поиграть с щенком, — он перехватил за уголок потеющий пакет молока. — Если мы часов в семь забежим ненадолго, будет удобно?

— Да, конечно, — обрадовалась Катя. — Я ужин приготовлю.

— Ужин? Даже не знаю, что и сказать, — развёл Андрей руками, в которых держал продукты. — Здорово! Тогда до вечера?