После службы в армии мой папа приехал в Донецк – поступать на экономический факультет. Там он встретил маму. Была весна. Цвели каштаны. Окно в лекционный зал было открыто. Папа повернул голову и увидел, как яркий солнечный луч запутался в черных шелковистых волосах девочки, сидящей возле окна. И он понял, что пропал навсегда. Очень быстро они поженились, и вскоре родился я. Мои родители вместе почти 50 лет.

У них, как у большинства молодых семей, не было своего жилья. Они переезжали с квартиры на квартиру, в руках лишь котомка с вещами и сверток – со мной. И вот – о, радость! – получили квартиру. Голые стены, но какое счастье – они свои. Родители назанимали денег и купили мебель. Появились стол, стулья, кроватка и диван. Они были на седьмом небе от счастья. Но долги надо было отдавать, а нечем. В это время стало популярным ездить на Север – на заработки. Это называлось – «в погоню за длинным рублем». И отец на год завербовался в Якутию. Прошел год, и его контракт продлили. Папа вызвал маму – для нее там тоже нашлась работа. А меня решили оставить на один год с бабушкой и дедушкой.

Я хорошо помню, как мама собиралась, а я стоял и смотрел. Мне было 10 лет, но я понял, что меня с собой не берут – моих-то вещей в чемодане не было. Я еще немного постоял, понаблюдал. Потом вздохнул и сказал: «Наверное, мне придется идти пешком, без вещей». И мама, конечно, уже не смогла уехать без меня. Мои вещи быстро упаковали, чемодан с трудом, но закрылся. И мы уехали. Интересно, что когда мы уезжали, был апрель, и в Донецке уже вовсю распускались почки. А там, на севере, двухметровые сугробы не таяли до июня.

И как-то мы втянулись в эту жизнь. Сначала контракт продлили на один год, потом еще на один, потом на три. В итоге школу я закончил на севере в 1987 году.

Родители работали на угледобывающем предприятии. Уголь уходил за границу, а зарплату часто выдавали японской бытовой техникой. Как раз тогда начался бум японских магнитофонов и телевизоров, и их невозможно было купить. А у нас дома стояло несколько видеомагнитофонов и телевизоров. По-моему, некоторые из них до сих пор остались нераспакованными.

И вот закончен десятый класс, пора поступать. На севере медицинских вузов не было. На семейном совете было принято решение поступать в Первый, тогда еще Ленинградский, медицинский институт. Мне наняли репетиторов – готовиться к вступительным экзаменам в медицинский. Конечно, Ленинград – это потрясающий город, но его красоты я не видел, так как сидел над учебниками до поздней ночи. Голова у меня опухала от такого количества информации. Но по-другому было нельзя, ведь в институте огромный конкурс – 16 человек на место!

Не всегда все происходит так, как мы хотим.

Сильный человек отличается от слабого тем, что видит в неудачах не конец мечте, а появление новых возможностей.

И вот первый экзамен – сочинение. Я написал и получил… два! Все. Сразу оказался свободен. Сказать, что я был в шоке – не сказать ничего. Что делать? Мне 17 лет. Как жить дальше? Куда идти? 17 лет тогда и 17 лет сейчас – это небо и земля. Тогда – это ребенок, сегодня – взрослый самостоятельный человек. В итоге, я остался с бабушкой в Донецке, готовиться к поступлению на следующий год. А родители опять уехали на север.

Кстати, в 10 классе нас опрашивали, куда мы пойдем поступать. Я тогда уверенно заявил, что собираюсь в медицинский институт. А мой приятель, готовился на юридический. И тогда наш математик Владимир Тимофеевич Фабер спросил: «Хотите, я вам организую экскурсию в морг, чтобы вы знали, с чем предстоит сталкиваться в жизни?» Конечно, мы хотели! Это же так круто!

И вот наступил день, когда нам надо было туда идти. Мы встретились за полтора часа до назначенного времени. Обсуждали, как к этому готовиться? Например, поесть поплотнее, или идти на голодный желудок? Ведь мы в первый раз в жизни увидим настоящий труп человека! И не только труп – нам обещали показать процесс вскрытия, чтобы мы узнали, из чего мы все состоим. В общем, взволнованные, так и не поевшие, приехали в морг.

Прозекторская – место, где лежат трупы – почти вся состоит из железа – железные столы, полки, стулья. Там оказалось очень холодно. И, на наше удивление, очень светло. Почему-то мы ожидали увидеть зловещий полумрак. «Наш» труп лежал на массивном мраморном столе. И не накрытый простыней, как обычно показывают в кино, а полностью голый. Перед нами лежало бледное белое тело с длинным и грубым швом, который тянулся от шеи и заканчивался внизу живота. Оказывается, его уже вскрыли до нашего прихода. И хорошо, что нас не дождались. Едва мы посмотрели в таз, где лежали фрагменты органов этого бедняги, как я почувствовал легкое головокружение. И подумал, хорошо, что мы пельмени не стали есть! А сзади подошел работник морга и, прихлебывая чай из чашки, весело спросил: «Ну, как, ребята, понравилось?»

В общем, экскурсия произвела на нас огромное впечатление. Мы потом рассказывали обо всем в школе и чувствовали себя героями. И, честно говоря, любопытство к моей будущей профессии стало у меня еще сильнее.

3. Тише едешь – не приедешь… (Дальше будешь?)

Эта глава о том, что если поставить перед собой цель и не опускать руки при временных неудачах, однажды все получится.

В общем, вместо института я пошел работать – в больницу, санитаром. Мыть полы и делать все, что надо в этой «прекрасной» профессии. Я пришел в челюстно-лицевую хирургию. Моя руководитель – старшая медицинская сестра – обозначила круг моих обязанностей. Клавдии Ивановне было глубоко за 70, и ее, как огня, боялась вся больница. Она была требовательная, но справедливая. Это сейчас, спустя 30 лет, я понимаю, что все ее замечания были правильными. Она добивалась, чтобы везде был идеальный порядок. Она умудрялась засунуть свой костлявый палец между радиаторными решетками и вытащить оттуда пыль. И этим пальцем тыкать мне в лицо. Ругалась, кричала на меня: «Вот откуда берутся инфекции!» Тогда мне казалось, что она меня ненавидит, относится предвзято. А сейчас я вижу, как убираются санитары в больницах, и жалею, что у них нет в наставниках такой Клавдии Ивановны. Все-таки, без сомнения, человек должен быть профессионалом своего дела. И путь этот начинается с самых низов, с самых азов. И никак иначе.

Как говорится, если директор не придет на работу, это заметят дня через два и только избранные. А вот если уборщица не выйдет, это будет понятно всем и сразу!

Мне очень много дала моя первая работа. Я увидел вблизи свою будущую профессию, понял, из чего она состоит, и многому научился. Но самое ценное, что я попал в медицину уже не желторотым студентом, а санитаром челюстно-лицевой хирургии.

Больница, в которой я начал трудиться, была многопрофильная, с большим количеством отделений. Кровь, тампоны, инъекции, капельницы, стоны. Помыть, убрать, отнести, принести, выкинуть. Можно сказать, что я прошел альтернативную службу в этом отделении. Я погружался в медицину, и чем дальше, тем интереснее мне становилось. Я старался везде присутствовать, во всем участвовать. И через несколько месяцев уже помогал на операциях.

Конечно, не обходилось и без неожиданностей.

Во дворе больницы была спортивная площадка, где санитары, больные, врачи могли размяться, поиграть в мяч. В отделении челюстно-лицевой хирургии находилось много шахтеров. Видимо, в силу специфики профессии травм у них было предостаточно, в том числе в области головы и лица. И если с переломом челюсти обычному человеку приходилось лежать 30 дней, то шахтерам полагалось 45 дней – для них были другие нормативы. Здоровые мужики, которые привыкли работать физически, изнывали от ничегонеделания! Для них была отвратительна сама мысль, что их уложили в койку с каким-то там переломом нижней челюсти. У них отлично двигались руки-ноги, вот только разговаривать и открывать рот они не могли. Для срастания перелома нижнюю челюсть фиксировали к верхней – накладывали специальные шины, притягивая их стальной проволокой к зубам и между собой. Нижняя челюсть крепко привязывалась к верхней. Но бегали они отлично, поэтому с удовольствием играли с нами в футбол. Было очень смешно, когда во время игры они кричали друг другу, не имея возможности открыть рот: «Пас-пас».