Пра подошла поближе. – Неужто Арнесен собственной персоной? Теперь-то точно потекут будни. – Он отвесил низкий поклон. – С нами вы в безопасности и в будни, и в праздники. Даже жизнь после этой просчитана в нашем календаре. – Пра пыхнула уголком рта. – Это давайте оставим Всевышнему, дорогуша. Ваш чемоданчик маловат для вечности. – Арнесен коротко вздохнул и вытащил платок с вензелем страховой компании, точно сдаваясь и моля о пощаде. Но старуха подошла еще на шаг поближе и прищурилась. – Слушайте, а куда подевались все ваши волосы? – Мама, он был узником «Грини», – шикнула Болетта.

Тут Арнесен извлек трубкообразный ключ, который был только у него, и повернулся к ним спиной, вылитый фокусник, который не хочет раскрыть свои тайны раньше времени. Он оглянулся через плечо и наткнулся на Верин взгляд, из тени за дверью. Улыбнулся. Потом все услышали щелчок, Арнесен вытянул ящичек, зазвенели и зашуршали деньги, а считать наличность Арнесен из «Bien» умел как никто. Ему не надо было даже дотрагиваться до денег, он считал глазами, самыми натренированными своими органами, потом он складывал вырученное в кожаную торбу на молнии, напоминавшую пенал, убирал торбу в кофр, со всей предосторожностью запирал его с двух сторон, и на этом представление заканчивалось.

Болетта пошла в кухню варить кофе. Арнесен выпрямился. – Пока сумма немного не набирается. Война все поставила с ног на голову, – сказал он. Пра съежилась в улыбку. – Да уж, чем дешевле человеческая жизнь, тем дороже премия. Так ведь? – Арнесен не стал улыбаться. – Дело, очевидно, в том, что ценность некоторых вещей не измеряется в кронах и эре, фру Эбсен. – Болтовня! Считай лучше свои деньги. На это ты мастер!

Арнесен собрался было ответить, но передумал. Лишь в отместку потащил свой кофр, который никогда ни упускал из виду, с собой в гостиную. Куда бы Арнесен ни приходил, везде его угощали, то ли совестясь, то ли подхалимничая. Наверно, они думали, что их жизнь у него в руках. Он медленно шел вдоль книжных полок и вел пальцем по кожаным корешкам, но глазами обшаривал комнату: диван в гостиной, разложенный для спанья, стакан «Малаги», пасьянс. Палец задержался на широком зазоре между книгами, откуда поднялась пыль. Тут Арнесен снова улыбнулся. – Хорошо бы его расстрелять, – протянул он. Потом сел на мягкий стул спиной к буфету. Старуха перегнулась через стол: – Кого хорошо бы расстрелять? – Гамсуна. Предателя. – Писателя? – Писателя-предателя. – Старуха откинулась на спинку дивана. – Лично я предпочитаю читать Йоханнеса В. Йенсена, – сообщила она.

Болетта принесла поднос с кофе и молочным шоколадом. Арнесен немедленно отломил от плитки кусок и положил его в рот, а в кофе – четыре ложки сахара. Старуха пошла прочь из комнаты, но Болетта остановила ее. – Как вы пережили «Грини»? – спросила она. Арнесен закрыл глаза и сглотнул. – Хуже всего пришлось моей жене. Ждать в неизвестности и страхе. – Арнесен снова смотрел прямо, а голос он прочистил шоколадом. – Но она выдержала. Женщины оказались сильнее, чем думают мужчины. По крайней мере, этой мудрости война нас научила.

Он стрельнул глазами поверх чашки. Болетта подлила ему кофе. Пра звучно вздохнула: – От привилегии ждать мы бы отказались более чем охотно. – Но Арнесен уже не слушал. Он еще раз обвел взглядом всю комнату и сказал: – Она меньше, да? – Болетта поставила кофейник: – Меньше, чем что? – Чем квартиры на той стороне дома. – Пра выхватила у Арнесена из-под руки последний кусочек шоколада. – Может, там они и больше, – сказала она. – Но здесь солнечнее. – Не знаю, не уверен. У нас балкон на южную сторону. – Обе женщины подались вперед: – У нас? – Арнесен растаял в улыбке и взмахнул рукой, точно давая знак оркестру. – Я въезжаю в квартиру, что углом выходит на Юнаса Рейнса. Ту, где жила эта несчастная еврейская семья.

Старуха встала. Волосы опали на плечи. – Господин Арнесен хочет сказать, что мы стали соседями? – Он приподнял чашку двумя пальцами и озирался в поисках добавки сахара. – Мы должны были перебраться еще до лета. Но жене хочется сначала все доделать. Знаете, как это бывает? – Арнесен углядел сахарницу, положил еще две ложки в кофе, вытянул губы и медленно отхлебнул кофе. Старуха все стояла. Ее трясло. – Нет, мы не знаем, как это бывает, – отчеканила она громко. – И как? – Он беззвучно поставил чашку, понизил голос и прошелестел доверительно: – Пианино, десертные ложечки и гладильная доска. Да еще колыбелька. То, что делает дом домом. Жена ждет нашего первенца. После всех этих лет. – Принести еще сахара? – спросила Пра. Арнесен поднял на нее глаза: – Нет, спасибо. Я напился.

Болетта схватилась за стол. – А точно, что они не вернутся? – прошептала она. – Кто? – Штейнеры. Рахиль. Их девочка. – Арнесен вздрогнул, будто его ударило кофейной ложечкой. Положил ее на блюдце. Потом откинулся на спинку и надулся почти обиженно. – Естественно, не вернутся. Они сгинули там. Это всем известно. Мы даже не смогли никому выплатить страховку. К сожалению.

Пра отвернулась от Арнесена, вольготно рассевшегося на стуле с горестной улыбкой, и углядела Веру, которая неожиданно выросла у двери спальни и таращилась на них. Старуха заметила Веру в тот миг, когда она спрятала лицо в ладонях и между пальцами потекла кровь, Вера осела на пол, Болетта с Арнесеном тоже обернулись и увидели ее и кровь у нее изо рта. Арнесен опрокинул чашку и сахарницу, Болетта прыжком метнулась к дочери, и во второй раз за мирное время Пра пришлось вызванивать доктора Шульца с Бишлета. Арнесен так и стоял у стула, не в силах отвести глаз от Веры, от ничего не скрывающей ночнушки, от крови, толчками выбулькивающейся изо рта, от того, о чем он теперь, обходя клиентов, должен помалкивать, хотя кто же может обещать, что, если на него станут наседать, он не проронит ненароком пары слов о том, как Вера билась на полу в судорогах и заговаривалась, зажимая руками полный крови рот. И те, кто выслушивал его признания, домоуправ Банг, например, тут же навостряли уши и спрашивали: – И что она сказала? Назвала кого-то? – Тогда Арнесен начинал набивать себе цену ложью и держал безмолвную паузу до тех пор, пока и у него, и у слушателей не лопалось терпение. Я услышал эту историю много лет спустя, когда однажды вернулся рано из школы и, сокращая путь, пошел через подвал, где была постирочная. Домоуправ Банг стоял у сушилок и развлекал женщин историями из жизни дома, потому что он давно присвоил эти истории себе, перенизав россказни на новый лад. – Весь рот был у нее в крови, в пузырящейся кровавой пене, она колотила кулаками и была как обезумевший зверь. – Но что она сказала? Имя она назвала? – горела нетерпением публика. Но и домоуправ не мог дать ответа на этот вопрос.

Пра повесила трубку. – Доктор Шульц уже идет, – сказала она. Болетта плакала, Вера тихо лежала у нее в объятиях. – У нее язва желудка оттого, что она морила себя голодом! Я же говорила ей – надо больше есть! – Старуха повернулась к Арнесену: – Так, на сегодня мы закончили. Привет жене. – Но Арнесену хотелось побыть еще. Он не мог пропустить такое. Он скрупулезно собрал весь опрокинутый им сахар, поправил чашку, тщательно вытер носовым платком разлитый кофе. Все это он делал неспешно и основательно. Он рвался отвести Веру в спальню. – Во время службы у нас было санитарное дело, – заявил он. Тогда старуха решительно указала ему в сторону прихожей и входной двери. – Я вижу, ваша одежда все еще висит там. Захватите, когда будете выходить.

Но Арнесену потребовалось еще раз пересчитать деньги. Он открыл кофр и перепроверил выручку, монетка за монеткой, бумажка за бумажкой. Поэтому, когда Вера была уложена в постель и Пра вышла из спальни, Болетта все плакала, давным-давно опоздав на работу, а страховщик Арнесен стоял в прихожей, свесив свой пыльник через локоть, и вертел в руках шляпу, точно руль. – Бедная девочка пришла в себя? – прошептал он. – Она спит. Не смею долее вас задерживать. – Арнесен воззрился на старуху. – А у нее часто такие приступы? – Вера перенесла воспаление легких, затяжное. Но я давно попрощалась с вами. – Арнесен приоткрыл губы в полуулыбке. – Воспаление легких? В некоторых случаях страховая компания желает изучить медицинское заключение, прежде чем определить размер премии. – Пра широко распахнула дверь. – Врач уже в пути. В третий раз говорят вам: прощайте!