«Олеся, увидев тебя однажды в школе, я и предположить не мог, что уже через несколько месяцев буду думать о тебе, как о девушке. Представь мое состояние: тебе 15 лет, ты несовершеннолетняя. Я – взрослый дядька, женатый, муж и отец. И тут ты – все такая легкая, воздушная и влюбленная. Конечно, я сразу увидел твою заинтересованность мной. Вначале не придал этому особого значения. Было приятно, льстило самолюбию, вносило элемент таинственности и радости в мою сложившуюся размеренную жизнь. Когда влюбляются взрослые мужчины, обычно сетуют на то, что в семье уже нет любви, страсть давно прошла, но нет. Я не могу сказать такого. У меня были хорошие отношения с женой, регулярная интимная жизнь, все как обычно. Я не думал ничего менять, ни разу не пожалел, что женился, ни одной мысли не было такой. Но когда появилась ты, и я увидел твои влюбленные глаза, во мне что-то проснулось – думаю, это была какая-то нереализованная мечта, или хотелось сказки, разнообразия – любовь как фильме: учитель и ученица – романтика. Только вот я не думал, что зайдет все так далеко. Ну влюбилась девчонка, с кем не бывает, скоро пройдет. Думал, просто наслаждаться этим твоим чувством обожания, а получилось так, что сам влюбился. Представь, каким шоком для меня это было. Ведь как говорится, ничто не предвещало. И не в коллегу влюбился, в ученицу, пятнадцатилетнюю девочку. И что мне было делать? Вокруг сплетни начались. Говорят, любовь и деньги скрыть невозможно. Истина. Как и то, что шило в мешке не утаишь. Признаюсь, мне еще пока нравилось, что о нас говорили, в этих пересудах мы с тобой были уже парой, хотя на деле ничего такого и близко не было. Сама знаешь. Мне хотелось приблизить тебя к себе, да, сейчас понимаю, это было крайне эгоистично. Нужно было отдалять, показывать холодность, отстраненность, отрешенность. Не тут-то было. Помнишь, я дал тебе послушать Никольского? Песни моей молодости. Ты, Олеся, ты возвращала мне бесшабашную юность, слушая вместе со мной «Воскресенье». Слова песни оказались пророческими: «моя любовь уже не радует меня». Помнишь те редкие моменты нашего абсолютного единения, в танце? Я был счастлив. Олесенька, мне самому это непонятно. Я ничего не мог с собой поделать, я представлял тебя своей любовницей. По телу такая страсть разливалась, что думал все, сейчас музыка закончится, и я, как подросток, останусь стоять с выпеченными брюками. Было и стыдно, и сладко одновременно. И страшно так, что хотелось провалиться. Меня несколько раз вызывал к себе директор, давая понять, что не одобряет всего этого. Говорил, если что-то случится, ни ему, ни мне не поздоровится – достанется всем. Понятно, он за себя переживал, за школу; ни ты, ни я его не волновали. И что с нами двумя будет – все это рассматривалось только в разрезе его будущей карьеры. Однако я отвлекся. В конце десятого класса я умышленно наговорил тебе грубостей, думал ты обидишься, скажешь что-то типа «я думала Вы ас, а Вы удвас». Но нет. В сентябре я вновь встретил твои одурманенные любовью глаза. Стало опять стыдно – я причинил тебе ненужную боль. Заметил, ты стала по-другому себя вести, много времени проводила с Сашей, я его помню. Он был страстно в тебя влюблен и не скрывал это. А я ревновал. Представлял, как он тебя целует и что, возможно, уже случилось то, чего вполне может случиться между двумя влюбленными подростками. Как же мне было тяжело от этой мысли! И тогда я решил действовать. Пригласил тебя на танец на Новый год. Помнишь? Ты тогда какая-то расстроенная была, а со мной ожила, я ощущал трепетания твоего тела, руки, дотрагивающиеся до моей шеи, и понимал – вот оно – счастье. Сейчас мне непонятно такое. Как я мог так с тобой поступать? Что я мог тебе предложить? Стать моей любовницей? Сломать тебе жизнь? Я не думал бросать семью – никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах, даже если бы ты оказалась беременной. Извини за откровенность, но это так. Я поставил свои выгоды выше твоих. Да. Я обычный человек».

Павел замолчал и посмотрел на Олесю, ожидая ее реакции. Она беззвучно плакала. Он подошел, сел рядом на кровать, она забралась к нему на колени, оседлала, обхватила ногами его торс, руками обвила шею. Он обнимал ее и тихо гладил по спине, шепча: «Я люблю тебя, моя девочка, я до сих пор тебя люблю». И мысленно продолжил: «Только и теперь не могу тебе предложить ничего, кроме недолгих тайных встреч».

Олеся чуть подтолкнула Павла вперед, побуждая его лечь на спину. Он понял и принял ее желание, тут же перевернувшись и подмяв под себя Олесю. Она впервые почувствовала, как разгоряченное тело Павла накрывает ее своей приятной тяжестью. Оба были одеты и не спешили раздеваться. Олесю покидала тревога. Она погружалась в сладостную истому, когда назад дороги нет и все вокруг становится неважным и несущественным. Точка невозврата была пройдена.

Наконец, то, что тайно занимало их мысли и сопровождалось страхами, перемежаемое вожделением и звериным инстинктом, было удовлетворено. Они все еще обнимали друг друга, закутавшись в одеяло. Их одежда смиренно ожидала своего часа: совсем скоро ее поднимут с пола, встряхнут, разгладят руками и снова наденут.

– Паша, а потом, зачем ты слал мне эти бездушные поздравления? Я много раз просила этого не делать, но ты как будто назло все время напоминал о себе.

Павел глубоко вздохнул: «Как объяснить ей, что я оказался немного не тем, кого она нарисовала в своем воображении? Тем более сейчас объяснить, когда все между нами уже случилось… Поймет ли? Рискую заработать минимум пощечину, что ж, вполне заслужено».

– Олеся, я… я хотел держать тебя на … на всякий случай.

Олеся посмотрела на Павла без упрека, ожидая дальнейшего рассказа. И он, воодушевленный и успокоенный этим взглядом, продолжил.

– Понимаешь, я ведь уже старый. Да-да, я уже дед. Без всякой там лирики. Я забыл о тебе очень быстро после выпускного вечера. Продолжения быть не могло, меня увлекли дела, совсем скоро я стал директором школы. Жизнь вошла в свое привычное русло, сын вырос и более не нуждался в моей опеке, а я жил работой. С женой по-прежнему все было хорошо. Хорошо, как у всех, но не отлично. Я много времени проводил в школе, постоянно находя для себя все новые и новые занятия. И, заметь, не зря. У нас лучшая школа района и в рейтинге мы занимает далеко не последнее место. Да, я и думать о тебе забыл. А ты пришла ко мне на прием. Как ты думаешь, что я почувствовал?

– Ну… Ты радостно меня встретил.

– Вот. Не просто радостно, я вспомнил все, что было раньше и понял, что хочу испытать это еще раз. Я вновь увидел в твоих глазах любовь.

– Я очень старалась это скрыть… Видно, не получилось, – промолвила Олеся.

– Олесенька, не просто не получилось, твои глаза сияли и пронизывали меня насквозь, согревали, будоражили сердце и ум, – Павел повернулся и с улыбкой и нежностью посмотрел на Олесю.

– А… понятно. Сама виновата, – попыталась отшутиться она.

– Нет-нет. Я опять повел себя неправильно. Ты просила о встрече, нужно было поговорить уже тогда, в самом начале. Но я испугался тебя потерять. Я не хотел начинать интимные отношения, точнее не так. Я хотел, но очень боялся предстоящего неминуемого окончания нашей близости.

– Паш, я не спать с тобой хотела, а поговорить.

– И ты думаешь, мы бы вот так смогли поговорить как старые знакомые и разойтись? Нет, Олесь, я в это не верю. Мы бы сделали что-то большее. И если не прямо в этот день, то через некоторое время – уж точно.

– В результате мы на самом деле стали любовниками, только я потеряла изрядное количество нервов от этой твоей нерешительности и неопределенности. И нервов, и денег, кстати тоже.

– Эх… – глубоко вздохнул Павел и дотронулся до плеча Олеси, как бы в утешение, желая ее приголубить.

– Прав оказался мой психотерапевт, он тогда сказал, что ты испугался. Да, я ходила к психотерапевту, – ответила Олеся на удивленный взгляд Павла.

– Тебе было так плохо?

– Очень… очень плохо… – Олеся вспоминала свое состояние тогда, и безмерная жалость вновь больно резанула ее сердце. По щеке покатилась слеза.