Олеся, доброе утро!

Сегодня прошел выпускной вечер. Я вот только пришел домой, жду звонка от родителей-организаторов, что все завершилось удачно. Учителям теперь разрешено присутствовать только на торжественной части, далее дети отмечают праздник самостоятельно, банкет и все такое. Для вручения аттестатов мы арендуем большой зал, наверное, раза в три больше нашего актового – шесть параллелей выпустили! Такое количество выпускников и их родителей в школе уже не помещаются.

Скоро будет отпуск, а потом опять все сначала. Так и живем.

Смутное чувство охватило Олесю. Вроде бы приятно, что написал, поделился эмоциями, побеседовал с ней мысленно, а значит думал о ней, но о самом главном – ни слова не сказал. Впрочем, ведь это главное только для нее, а для него получается совсем не главное. Олеся тут же ответила, что рада за него, что странно отмечать выпускной без учителей. Вспомнила свой выпускной, где они все вместе были до рассвета. Написала, что в июле с семьей едет на море, а про встречу даже не намекнула. Понятно, что он не хочет, спасибо, что хотя бы про нее, Олесю, не забыл. Он озарил ее утро счастьем. Много ли ей нужно было для этого счастья? Знак внимания. «Спасибо тебе, любимый. Спасибо», – она искренне благодарила его за эти несколько строк, за умиротворение и восхитительный полет души, за радость виртуальной встречи.

А между тем, на удивление Олеси, между ними завязалась довольно оживленная переписка. Говорили о разном, кроме одного – кроме их отношений. Олеся не настаивала, находила массу сторонних житейских тем, подстраивалась, стараясь себя не навязывать. Павел играл первую партию и задавал ритм, от его посланий веяло теплом, душевностью, близостью. Олеся растворялась в его письмах, нежилась, укутывалась в его любимые фразы как в теплый, мягкий, домашний плед, живо и ярко представляла его улыбающиеся глаза с лёгкими морщинками; губы, произносящие знакомые слова – его слова. Она радовалась его посланиям, как радуются первой, резвой и звенящей капели; первой грозе, несущей обновление и смывающей зимние заботы; первому, пушистому снегу в начале зимы и приближению Нового Года с его волшебством и непременным всеобщим восторгом. Она привыкла быть с ним рядом, она могла написать ему в вотсап посередине дня и поделиться какой-нибудь забавной безделушкой. Он никогда не оставлял без внимание такие сообщения. Олеся уже было подумала, что вот теперь она совершенно счастлива, вспоминала поход к психотерапевту как нечто произошедшее не с ней. Она враз излечилась от хандры, депрессии и тревоги. Даже Юля заметила, что мама как-то вдруг изменилась, стала чаще улыбаться, шутить. Саша не мог понять такой разительной перемены в настроении жены, но и не хотел разбираться – их интимная жизнь, такая обычная, рутинно- супружеская, вновь окрасилась в красно-игривые тона, засверкала новыми отблесками, разбудила давно уснувшую чувственность. Олеся расцвела, помолодела, Матвеевы впервые за долгое время вспомнили, что они, оказывается, по-прежнему, пылкие и ненасытные любовники.

Олеся порхала по жизни, не требуя ничего большего, чем есть сейчас. Романтика переписки, близость души без бурного накала страстей – ее все устраивало. Ей хотелось делиться с Павлом Ивановичем самыми сокровенными мыслями: кто мы, зачем пришли на эту землю, есть ли жизнь после смерти, а если есть – то какая? Она много читала, увлеклась тибетским буддизмом и ей хотелось обсудить все это с учителем. Она написала очередное письмо, длинное, философское. Он тут же ответил, что получил, но по существу напишет чуть позже: хочет подумать.

Она ждала день-два-три. Потом начала переживать и со все большей тревогой проверяла почтовый ящик. Письма не было. Не пришло оно и через месяц. Матвеевы за это время успели отдохнуть на море, немного пожить на даче и теперь готовились отправить в первый класс дочь.

Олеся не знала, как жить дальше. Снова и снова перечитывала свое последнее письмо и вникала в каждую фразу. «Что же его испугало, почему он не ответил, в чем я виновата, – она корила себя за излишнюю откровенность, за то, что, вероятно, затронула какую-то больную для него тему, – но почему же совсем не ответил? Вообще ничего не ответил? Как так? Надоела я ему?».

Она перебрала все возможные варианты, вплоть до того, что он внезапно и незапланированно исчез из этого плана бытия, но сайт школы, где Павел Иванович был директором, говорил об обратном: вот он, директор, жив-здоров, ведет прием как обычно, готовится к новому учебному году. Она совершенно ничего не понимала, и в душе ее начала рождаться обида: вероятно, он опять чего-то испугался. Испугался и сбежал. Как там говорил Дмитрий, психотерапевт: «Звериный инстинкт оказался сильнее социального». Наверное, там, на небе, решили, что Олесе нужно испытать еще и ненависть по отношению к этому человеку, такого чувства в ее наборе пока не было: некомплект, брак, срочно исправить. Она ощущала, что готова сделать этот шаг: от любви до ненависти. Будучи человеком незлобивым, Олеся не могла люто ненавидеть, слать проклятия и придумывать нелицеприятные эпитеты дорогому человеку, но сама при этом прокисала, как забытое на солнце молоко. Ей опять было тоскливо и одиноко. Иссяк поток энергии, ушла радость, исчез покой. Она нашла в кошельке давно забытый рецепт, зашла в аптеку и купила пачку антидепрессантов. Другого способа вернуть радость жизни она сейчас не видела.

1 сентября 2012 г.

– Мама, мама! – возбужденно кричала Юля, дергая за рукав Олесю. – Я забыла, как зовут учительницу!

– Вера Ивановна.

– Точно. Почему я не могу запомнить?! Вера Ивановна, Вера Ивановна, –переживала первоклассница.

– Ничего, дочка, в первый день всегда так, сейчас пойдете в класс, познакомитесь, – подбадривал Саша.

– А когда цветы дарить?

– Придете в класс и подарите Вере Ивановне. Она поставит в большую вазу, – объяснила Олеся, и чуть тише добавила, но уже мужу, – или в жестяное ведро на полу и они там потихоньку сгниют.

Олеся не любила эту традицию – дарить срезанные цветы, да еще в таком безумном, нелепом количестве – 32 букета! Что будет делать с ними учитель? «Вот если бы принести цветы в горшках и озеленить кабинет, – размышляла она, – может быть в следующем году так сделаем, а пока родители друг с другом мало знакомы и на такие эксперименты вряд ли согласятся. А как было бы уютно в классе! И раза в два дешевле».

Матвеевы в полном составе только что вошли в школьный двор и пытались осмотреться. Народу была тьма: от мала до велика, создавалось ощущение, что смотришь на муравейник: все находилось в беспрестанном движении. Дедушки и бабушки, тети и дяди, мамы и папы, мамочки с колясками и даже беременные на последних месяцах – всем хотелось проводить в первый класс своих чад. Все шумело, гудело, жужжало, кричало и суетилось. Кое-где уже пришли учителя и стояли с высоко поднятыми табличками с указанием класса, постепенно обрастая цветами, разнокалиберными яркими портфелями и белыми бантами на вертящихся любопытных головках. Из динамиков неслось многоголосие проверяемых микрофонов, звуки родных детских песенок про «буквы разные писать тонким перышком в тетрадь», на подступах школы многочисленные полицейские патрули, одетые в парадную форму, следили за порядком, временами переговариваясь по рациям.

Юля увидела друзей по детскому саду и побежала здороваться. Олеся и Саша, с Димой на руках, поприветствовали родителей, с которыми в ближайшие четыре года они пойдут рука об руку, узнавая домашнее задание, споря, как правильно его выполнить, ночами сооружая немыслимые поделки на все подряд праздники, выясняя, кто кого первый ударил, кто виноват и что делать, почему нужно дарить именно этот подарок учителю на Новый Год и кто на этот раз пойдет мыть окна в классе. Им предстояло интригующее и «мозговыносящее» общение в родительском чате! Но сейчас в школьном колодце царила атмосфера всеобщей торжественности и ожидания только хорошего.