Для меня День Победы не просто выходной день. Это действительно праздник. Мои деды воевали, бабушки работали в тылу. Многие не любят вспоминать войну, но была у нас одна соседка в деревне, в Белоруссии (или в Беларуси?) – прекрасная рассказчица, так вот ее молоденькой девушкой угнали в Германию на работы. Ее и еще двоих подружек. Везли в товарных вагонах, набитых до того, что трудно было дышать. Они постоянно пытались бежать, их ловили и возвращали. Одной из подружек с третьего раза побег удался, она шла домой, лесами и полями порядка ста километров, пешком, зимой, без еды. Но была счастлива тем, что возвращается домой. Ей очень повезло встретить в лесу партизан, которые ее хотя бы накормили досыта, так она смогла продолжить путь, вернулась домой. Остальные, которых все-таки увезли, жили в немецких семьях в качестве работниц, это были рабы Третьего Рейха, остарбайтеры. Сейчас-то я понимаю, что нам, детям, далеко не все рассказывали… Они выжили и вернулись домой. Понимаете, что им пришлось пережить и там, в плену, и здесь, на Родине? Они из плена попали в ад – допросы, проверки… ну, Вы, понимаете… А дед, ему в 1941 г. было всего 15 лет, партизанил сначала в подмосковных лесах, потом война забросили подальше, он присоединился ко Второму Белорусскому фронту. Оба деда вернулись с войны, но были те, кого прямо в деревне фашисты повесили. Жителей выгоняли из своих домов, чтобы загнать туда лошадей… В общем, война – это страшно. В мире должен быть мир. И очень важно, чтобы ребенок понимал, что немцы и фашисты – это разные люди. У фашистов нет национальности. Я пытаюсь донести это до своих детей.

Мы сейчас с семьей пойдем на речку смотреть салют. Обещали какую-то необычную красоту!

До свидания, Павел Иванович, было приятно вот так с Вами поговорить.

Отправив письмо, Олеся задумалась. «Я же ему в любви призналась», – внезапно осознала она. Чувства смешались, голова и сердце противостояли друг другу: она была и рада выплеснуть нахлынувшие эмоции от встречи, и напугана одновременно. «Что сделано, то сделано, дождусь ответа, может не все так страшно, и он правильно меня поймет? Хотя я как раз и боюсь, что он правильно меня поймет», – мысли Олеси блуждали в лабиринтах мозга.

– Мама, мы опоздаем! Ты еще не оделась! – Юля вырвала Олесю из оцепенения.

Олеся от неожиданности не сразу поняла, о чем речь. «Ах да, салют же».

– Иду, иду! – успокоила она семью.

Она надела Димке теплые джинсы, куртку и легкую шапочку, проверила одежду Юли.

– Саш, ты куртку надень, в одной футболке околеешь.

– Да ладно, тепло же!

– Тепло днем было, на солнце, не май месяц…

– А вот как раз и май, – отшутился Саша, но куртку все-таки надел.

Салют действительно был великолепен! При каждом залпе орудий многочисленные и разновозрастные дети визжали, хлопали в ладоши, кричали и свистели. Им помогали уже хорошо отпраздновавшие взрослые. Высокий берег в парке – лучшее место для просмотра салюта, был полон людей, а возвращение домой по аллее напоминало советскую демонстрацию – огромная плотная толпа, с шарами, флагами, фонариками и прочими праздничными атрибутами, периодически выкрикивающая «Ура! Ура! Ура!».

Счастливые и немного уставшие, Матвеевы вернулись домой. Олеся уложила спать детей и решила проверить почту. Да, ответ пришел.

Олесенька, здравствуй!

Спасибо за такое теплое и откровенно письмо. Если что-то не получилось сказать, значит есть еще какие-то чувства.

Ты знаешь, ведь мой отец дошел до Берлина. Да, война – это страшно. Поэтому я очень стараюсь организовывать в школе мероприятия, посвященные памяти погибших. Мы приглашаем ветеранов, устраиваем концерты, создали музей – ты знаешь, наверное, все это. День Победы и в моей семье всегда отмечался как один из самых главных праздников. Я рад, что для тебя этот праздник тоже важен.

Мне было приятно увидеть свою любимую ученицу…

Олеся дочитала письмо и выдохнула.

«Олесенька… Мне было приятно увидеть свою любимую ученицу… Олесенька… Мне было приятно увидеть свою любимую ученицу…». Она все повторяла и повторяла эти слова и никак не могла поверить в их смысл: «Это что, он тоже в любви мне признался?».

И любовь, до той поры контролируемая, сорвалась и полетела в пропасть. Олеся больше не могла ею управлять. Похоже, за дело взялась страсть, полностью выключила здравый смысл и толкала на необдуманные поступки. Олеся вдруг осознала, что ее любовь «сменила цвет». Не об этом ли пел Никольский и рассуждал Джон Алан Ли?

Олеся, по ее собственному мнению, все эти годы чувствовала к Павлу Ивановичу нечто среднее между сторге и агапэ. Это была тихая, спокойная, умиротворенная привязанность к объекту любви, не требующая подкрепления встречами – она совершенно безболезненно переносила разлуку с ним, достаточно было воспоминаний. Олеся втайне следила за жизнью любимого – не рьяно, без фанатизма и преследований: при случае интересовалась у общих знакомых, читала новости о школе в Интернете и однажды видела учителя мельком на экране телевизора. Ей даже в голову не приходило зайти на его странички в соцсетях, она и не знала, что они есть. Там была сосредоточена его личная жизнь, куда Олесе дорога была закрыта. Она и не стремилась к этому.

Сейчас же в ее душе царила смута. Даже Марине было боязно в этом признаться. Как объяснить, что, будучи счастливо замужем, она все еще вспоминает школьную любовь и, о Боже, не просто вспоминает, а теперь уже на что-то надеется. Теперь ей не шестнадцать, она давно совершеннолетняя, теперь можно… Можно что? «Я хочу его обнять, я хочу его поцеловать, я хочу посмотреть ему в глаза. Один разок, и все», – наивно успокаивала себя Олеся, все-таки понимая, что вряд ли два взрослых любящих человека ограничатся одним поцелуем. Она не знала, что чувствует он, но отлично осознавала: одна ее любовь сметет теперь все преграды на пути. Она с трудом узнавала себя.

Олеся хранила теплые воспоминания о Павле Ивановиче, Марина это знала, но вот то, что сейчас эти воспоминания забурлили, зашипели, и готовы были убежать, как молоко из кастрюли, она не подозревала. Олеся делала вид, что ничего не происходит, ей это вполне удавалось, но тем сильнее разгоралась в ней вожделение, невысказанное, нестерпимое, взрывоопасное. Сложно было назвать эту молодую женщину глупой и безответственной, Олеся хорошо предвидела возможные последствия: подгоревшее молоко обычно дурно пахнет.

Да, ее любовь сменила цвет и обернулась манией. Была скромная красавица-девица, а стала Марфушенька-душенька: «Хочу жениха, хочу богатство, хочу-хочу-хочу». И это все внутри, и только внутри. Ей нужно было постоянно слышать и видеть Павла Ивановича, сейчас пришло время для прочесывания всемирной сети в поисках его страниц. К ее большой радости, учитель был зарегистрирован в нескольких социальных сетях. Она смотрела на его фотографии и не могла налюбоваться. Единственное, чего она боялась – найти фото его жены. Это было табу. К счастью, про жену на этих страничках не было написано ни слова. Олеся искала повод, чтобы пройти его маршрутами в надежде «случайной» встречи, она узнавала его в прохожих, она вздрагивала каждый раз, когда кто-то просто произносил имя «Павел» – Олеся была одержима страстью, любовной, нездоровой зависимостью – ей постоянно не хватало любимого, он был в ее мыслях всегда, и мысли эти тоже сменили цвет – теперь в них солировал эрос.

А на улице царствовал май, опять май! Он был прекрасен в своем буйном яблоневом цвете, в строгих бело-розовых свечах каштанов, в жужжании шмелей и пении соловьев. Природа радовалась пробуждению и обновлению, предвкушала знойное, яркое лето. Олеся наблюдала за всем этим преображением и еще больше мучилась от невысказанности чувств, ей хотелось прийти к Павлу Ивановичу и выплакать, наконец, эту любовь. Пусть бы ушла слезами! Нет сил терпеть. Но и прийти вот так, в его строгий, школьный кабинет, чтобы признаться в любви, казалось ей неправильным. Она мечтала, что он вспомнит про ее День рождения, тогда она услышит его голос, и, может быть, ей станет чуточку легче. Но он не вспомнил, не позвонил, не написал – как и тогда, много лет назад.