— Эх, молодежь! — ворчала за завтраком Анфиса Павловна. — Не вложили в вас понятие о пользе систематизации! Сколько дней мы уже не занимались?

Луке было очень стыдно, но посчитать она не смогла. Последние события сплелись в какой-то клубок, из которого более менее четко она могла вспомнить лишь смерть Эммы Висенте и прощание с ней в «Черной кошке», да тепло Гаранинского плеча под щекой вчерашним вечером.

Поскольку клуб еще не открылся, и день оказался свободным, Лука прибралась в квартире, сходила в магазин, поиграла с котом, а после до самого вечера занималась с учительницей отработкой новой стихи — земли. Девушка старалась и выкладывалась по полной. Эта стихия давалась ей куда легче, чем огонь, возможно потому, что последний всегда вызывал в живых существах страха больше, нежели остальные вместе взятые.

— Анфиса Павловна, а Яр очень похож на маму? — спросила она в перерыве.

Старушка усмехнулась.

— Всяко сильнее, чем на отца. Это сейчас парень заматерел, в плечах раздался, двигается, как тигр в камышах, а раньше щепка щепкой был, прямо как Марина — одни глазищи!

— А какая она была, Марина Гаранина?

— Марина Доманина, — поправила домохозяйка, — стихийница потомственная. Гаранин — фамилия Бориса. Ведьмы свои фамилии в браке не меняют.

— А как же Этьенна Вильевна Прядилова? — удивилась Лука.

— Прядиловой была — Прядиловой и помрет. Род у них такой, Прядиловых, — пожала плечами Анфиса Павловна. — Муж ее фамилию взял. Видела их пару раз вместе — любит он ее сильно, супружницу свою.

— А Марина Бориса любила? — сверкая глазами, спросила Лука.

Старушка внимательно посмотрела на нее поверх очков.

— История старая, иллюминация. Тебе зачем?

Лука отвела глаза и увидела Вольдемара. Кот, сидя на пороге кухни, увлеченно вылизывал заднюю ногу с растопыренными пальцами. Но едва почувствовал взгляд, это интереснейшее занятие прекратил. Муркнул и, подойдя, вспрыгнул к хозяйке на колени, боднув ее в плечо ушастой головой, будто говоря: «Ну чего же ты? Признавайся!»

— Яр мне нравится, — вздохнув, призналась Лука. — Знаете, как нравится, не чтобы в койку с ним завалиться, а чтобы узнать поближе. Только он молчаливый… нет, не так! Есть вещи, о которых, мне кажется, его нельзя спрашивать. Но, — она вскинула умоляющий взгляд на Анфису Павловну, — знать-то хочется!

— Конечно, хочется, — хмыкнула та. — Я тебе расскажу, что знаю, а об остальном ты все-таки найди возможность с ним поговорить. Яр ведь все в себе, в себе. А это тяжело. Марина такая же была. Слышала песню «Та, что идет по жизни, смеясь»? Вот это про нее. Для других — солнце ясное: приветит, обогреет, поможет. О том, что в своей жизни происходит, о болячках ли, о тоске-грусти — ни слова. Борис, едва увидел в нее, влюбился без памяти. Она мне жаловалась тогда, мол, ведьмак какой-то сумасшедший попался — преследует ее, цветами заваливает, по телефону звонит и молчит в трубку, а она точно знает, что это он! Ну, коли точно знала, значит, заметила все-таки? — лукаво улыбнулась рассказчица. — Пару лет их роман длился. Гаранин старался все время быть рядом, решал все проблемы — у нее мама болела тяжело в старости, и умирала нелегко. Он и больницу организовал, и лекарства заграничные… В общем, как-то она пришла ко мне и говорит: «Анфиса Павловна, я замуж выхожу за Бориса. Он — тот человек, что мне нужен! Я за ним, как за каменной стеной!» «А ты любишь ли его?» — спрашиваю. Молчит, в глаза не смотрит. Потом уронила: «Я ему нужна…»

— Так она его не любила? — изумилась Лука.

Как-то не сочетались у нее представления о матери Яра и «нелюбовь».

Анфиса Павловна пожала плечами.

— Недаром говорят: «Стерпится — слюбится!» Поначалу-то все у них хорошо было. Борис дикую охоту оставил, устроился в Службу безопасности и начал карьеру делать. Зубами конкурентов рвал — все заработанное в дом, в дом. Для любимой жены и сына. Квартиру они купили, загородную виллу отгрохали… Марина к тому времени учиться у меня закончила, однако старуху не забывала! В гости заглядывала, иногда одна, но чаще с сыном, которого девать некуда было: Борис все время на работе, и его, и ее родителей уже не было на свете. И, знаешь, иллюминация, она будто таять начала. Вот как свеча сгорает, а огарок все прозрачнее и прозрачнее становится. Улыбается, а глаза не радостные. Я даже испугалась, что она больна, как и мать ее… Наследственность, понимаешь, страшное дело! Стала спрашивать, что происходит, но она ж как Яр — молчальница. Упорно молчала, да я упорно ответа добивалась. Добилась только одной фразы: «Душно мне, Анфиса Павловна, за каменной-то стеной».

Домохозяйка замолчала, глядя в окно. Память туманила картинку, рисуя перед глазами лица давно ушедших.

— А потом жизнь меня как-то закрутила, и я их на какое-то время потеряла. Да и Марина пропала — перестала звонить, заходить. Это я уже после узнала, что она с Борисом развелась и второй раз замуж вышла, тоже за ведьмака. Я на нее не в обиде — она заслуживала счастья, а когда получила его, окунулась по самую макушку и забыла о целом мире. По слухам, со вторым мужем у них страсть такая была, что едва не вспыхивали оба. Наверное, Борис не хотел ее отпускать… Наверное, между ними все было непросто, и как оно происходило, не знаю, иллюминация, врать не буду… — Голос Анфисы Павловны дрогнул: — Потом они с мужем поехали на шашлыки к друзьям, а когда возвращались, попали в автокатастрофу и оба погибли. Яр вот остался и девчонка от второго брака… Не помню, как ее зовут.

— Алуся, — подсказала Лука.

«Бабошкина я… Алуся».

— Алуся? — переспросила старушка. — Это, наверное, в честь Алены — так мать Марины звали. Алена Доманина. Ты ее видела?

Девушка кивнула. Рассказывать о том, где и при каких обстоятельства виделась с младшей сестрой Яра, не посчитала возможным — не ее тайна!

— А Дар у Алуси есть? — уточнила Анфиса Павловна.

Лука пожала плечами. Какой Дар, когда жизнь из девочки истекает ежедневно, капля за каплей?

— Жаль, — покачала головой домохозяйка, — Марина сильной стихийницей была. Ты вот как она…

— Чего? — удивилась Лука. — Я — сильная стихийница?

— Сильная, но глупая, — хихикнула старушка, — необразованная еще…

«Девушка необразованна, но мы все видели, как чутко она воспринимает погрешности бытия».

— Мы это порешаем, — задумчиво улыбнулась Лука.

Слово вылетело само собой, не поймаешь. Вот не ко времени вспомнила Найджела, прости господи, Паршонкова. От кого, а от него, мажора, не ожидала услышать это простецкое «порешаем»!

— Порешаем, — не менее задумчиво повторила Анфиса Павловна, — так один мой знакомый говорил…Эх, давно дело было! И вообще, что-то мы заболтались! Давай-ка, продолжим!

«Вечером, — решила для себя Лука, — схожу к Прядиловым и поговорю с Этьенной Вильевной, заодно еще раз посмотрю на фото Марины Доманиной!»

Вольдемар, внимательно прослушавший весь разговор, спрыгнул на пол и снова занялся мытьем задней ноги.

* * *

Как и большинство сапожников (без сапог), Петр Васильевич Прядилов — известный хирург-офтальмолог — носил очки, более того, обожал их, а в любимых души не чаял. Но постоянно терял. Человек он был темпераментный, увлекающийся, заслышав или прочитав что-нибудь интересное, тут же спешил донести известие до домашних, очки при этом засовывая, куда ни попадя: в ящики стола, под диванные подушки, за телевизор. Один раз они даже были обнаружены в корзине с грязным бельем. Вот и сегодня, когда Лука пришла к Муне, вся семья искала очередные любимые окуляры хозяина дома, причем упрямый предмет не обнаруживался даже при помощи сверхспособностей Видящих мамы и дочки.

— Ты их на улице где-то оставил! — звучал в недрах квартиры сердитый голос Этьенны Вильевны. — Нет их дома, я их не вижу!

— Но я же только что читал в них газету! — восклицал Петр Васильевич. — На кухне? В гостиной? Или я статью писал в кабинете?

— Господи, дай мне терпения! — взмолилась супруга и выглянула в коридор на радостный лай Семен Семеныча, прыгающего вокруг гостьи. — Лука, привет! Мы ищем очки, присоединяйся!