Но затем Дерек быстро поворачивается, возвращаясь обратно, и, рвано выдохнув «на хуй», буквально подхватывает Стайлза, втаскивает его внутрь и припечатывает к ближайшей стене, глубоко целуя и возбуждая его почти до оргазма прежде, чем хоть один из них вспоминает о незакрытой двери.

И теперь это становится чем-то необходимым. Тем, что нужно после битвы, и когда хочешь отвлечься от исследований, и в «ночь пятницы после свидания с той горячей девицей из English bombs».

И если Дерек иногда оставляет слишком мягкие, долгие поцелуи на его коже, или останавливается, чтобы пройтись взглядом по лицу Стайлза так, будто бы он без ума от этого… что ж, едва ли его можно обвинить в том, что у него есть чувства, больше, чем Стайлза — в том, что у того их нет.

Поэтому Стайлз игнорирует то, как его внутренности виновато скручиваются в такие моменты, и трется или кусает чуть сильнее, а потом они снова трахаются — жестко, жаждуще, отчаянно и бессмысленно… За исключением одного мгновения, когда он, облизанный, с засосами по всему телу и оттраханный, как никогда раньше в своей жизни, сильно кончает, поджимая пальцы ног; когда всё в мире кажется просто идеальным, даже Дерек, и он думает, что вспоминает, каково это — чувствовать себя влюбленным.

Это просто физиология и длится лишь полсекунды, словно яркая вспышка, а после того, как этот опьяняющий порыв проходит, это снова просто Дерек. Горячий, доверчивый, и он рядом.

И кто сказал, что этого недостаточно?

***

Скотт хватает его за руку, когда он разворачивается, чтобы избежать этого разговора. Он определенно не готов это обсуждать, но у него совершенно нет выбора, так как Скотт удерживает его на месте, как обиженный шестилетка. Демонстративно, но безрезультатно дернув руку, он закатывает глаза и бросает на своего друга холодный взгляд.

— Слушай, мы можем просто… не делать этого?

— Я не знаю. А ты можешь?

Стайлз морщится.

— Чувак, это переходит все возможные границы даже лучших друзей. Моя сексуальная жизнь далеко не твое дело, окей? Он знает, что это такое. Он сам это начал. Он взрослый человек, и я, кстати, тоже, так что просто перестань играть в Альфу и позволь нам самим решать, хорошо?

Скотт стискивает зубы, но отпускает руку Стайлза, полагаясь на то, что он останется и выслушает (что, черт побери, Стайлз и делает).

— Я не играю в Альфу, — говорит Скотт тихо, но твердо. — Я и есть твой Альфа. И — что ещё важнее — Дерека. И ты убиваешь его, чувак.

***

Позже они лежат в постели. Это пятый раз, как они это делают, но и самый первый их «Стайлз слишком пьян, чтобы пойти домой и увидеться с отцом, но слишком трезв, чтобы свалиться где-нибудь в беспамятстве, так что давай потрахаемся, Дерек» раз вместе, и Стайлз быстро понимает, что он всё ещё пьян даже после секса, и что Дереку действительно пора перекрасить в лофте потолки.

— Это самая странная вещь, — говорит он тихо и задумчиво. — Я имею в виду… в тебе ничего не изменилось. Ты по-прежнему несправедливо горяч, и у тебя остался этот сухой сарказм, что мне нравится, мой «номер один» в одержимости человеком. И ты до смешного верный, а ещё молчаливый и задумчивый в этом своем невероятном, мрачном «приди и разгадай все мои тайны» смысле. И каждая из этих вещей меня заводит, типа «Вау». Понимаешь? Но сейчас это просто… — он поднимает над ними руку и широко растопыривает пальцы. — Пуф. Как будто то же самое уравнение вдруг дает другой ответ. Ты ничего не значишь для меня.

Он смотрит на Дерека и видит, как искажается его лицо. И он чувствует вспышку смущения, потому что… да, конечно, он морщится. Это было самой дерьмовой вещью, которую только можно было ему сказать.

— Прости, мой мозг отключил речевой фильтр, и в последнее время я не могу толком…

На этот раз ему удается заткнуться. Он хочет сказать, насколько странно то, что почти невозможно думать о чувствах Дерека. Они не определяются в его мозгу так же, как раньше, так же, как у всех остальных. Мысли и мнения Дерека в последнее время оказывают на него так мало влияния, и трудно помнить о том, что для него всё наоборот.

Но Дерек сглатывает и медленно приподнимается, уставившись в дальнюю стену, и Стайлз может увидеть искренность на его лице.

— Нет, ты должен… Стайлз, продолжай говорить такие вещи. Это опускает меня с небес на землю.

Стайлз хмуро на него смотрит, но кивает. Это не дает Дереку впасть в иллюзию, начать думать, что это нечто большее, чем кажется. Что это то, чем быть не может.

— Я не люблю тебя, — говорит серьезно Стайлз, и губы Дерека дергаются.

— Спасибо.

***

Нахуй глупых подростков и их глупые, лживые оправдания типа «ну, мы никогда не говорили, что были единственными друг у друга, Стайлз». Тайлер хотел быть «не единственным»? Стайлз мог бы показать ему, что такое — быть не единственным.

— Я не люблю тебя, — гневно выплевывает Стайлз, влетая в лофт, с усилием задвигает дверь и толкает Дерека спиной к заново отполированному кухонному столу.

Из руки Дерека выскальзывает ложка или лопаточка и со стуком падает на пол, когда он с силой впивается пальцами в волосы Стайлза, выгибая их тела навстречу друг другу.

Прошло три недели с их последней встречи, с тех пор, как Стайлз начал встречаться с Тайлером и ему официально стал не нужен больше приятель-для-секса. Всего три недели, но Дерек прижимает и целует его так, будто тот был на войне или ещё что-то вроде того, и, Боже, это просто охуенно — чувствовать себя желанным.

До тех пор, пока Малия не спускается вниз по винтовой лестнице, перепрыгивая через ступеньки:

— Кажется, я слышала, что Стайлз пришел… — и замирает, раскрыв рот.

Стайлз быстро отталкивает Дерека, вытирая губы.

Что ж, его день только что из дерьмового опустился до худшего в жизни.

— Твою мать, Дерек. Забыл, что не один?

Щеки Дерека тут же вспыхивают, он втягивает шею и опускает глаза в пол, с явным интересом пересчитывая половицы. Ладно, может быть, не совсем справедливо злиться на него, потому что Стайлз вроде сам налетел и запрыгнул на него, не оставляя шансов на разговоры. Но всё же Дерек мог бы просто оттолкнуть его, остановить или ещё что, ведь так? Серьезно.

Он перестает хмуриться, когда останавливает взгляд на Малии. Кузены или нет, но в ней всё, чего нет в Дереке — свет и невинность, и вспыльчивость по пустякам. И под всем этим скрывается тот ещё крепкий орешек (никто не смог бы в одиночку выжить в лесу в течение десяти лет и не обзавестись такой скорлупой), но во многих отношениях она всё ещё ребенок, с таким твердым, простодушным пониманием правды и честности, что смогла бы посоперничать в этом со Скоттом.

Но, как бы то ни было, даже несмотря на огромную просьбу сохранить всё в тайне, его лучший друг узнает об этом менее, чем через час.

И он никогда не перестанет капать ему на мозги этой хренью.

***

— Слушай, какого черта тебе нужно, Скотт?

— Я хочу, чтобы ты был Стайлзом.

Это заставляет его остановиться. Губы сжимаются в тонкую линию, а плечи невольно напрягаются.

— …Я и есть Стайлз, — вспышка волнения и знакомого сомнения вибрируют в нем. Скотт замечает это, мысленно берет свои слова обратно и морщится.

— Я не это имел в виду… Ты всё еще Стайлз. Я знаю, что ты Стайлз. Просто ты… ты перестаешь быть собой, когда дело касается Дерека.

Скотт смотрит на него широко раскрытыми глазами и взглядом, кажется, проникает прямо в душу, умоляя Стайлза понять его. И он понимает, но в этом-то и проблема. Его губы искривляются в резкой едкой улыбке, потому что он может чувствовать горечь потери, даже если больше ничего нет.

— Потому что «Стайлз» должен быть влюблен в Дерека.

Скотт вздыхает, и ему кажется, что он все же упускает что-то важное.

— Потому что ты заботишься о людях. Ты понимаешь людей. А сейчас одно из двух: или ты не осознаешь, что творишь, или тебе просто плевать. Это… это странно — видеть тебя таким, чувак.

Это задевает Стайлза за живое. Он бьет кулаком по столешнице (о чем тут же жалеет, морщась от боли).