Всевидящий, так и спятить недолго.

— Войти в его ближайшее окружение не так просто. Но в этом году наметился первый серьезный прорыв. Помимо тебя ему понадобился свой человек в Лигенбурге, поближе к ее величеству Брианне.

Неудивительно — после скоропостижной кончины Аддингтона нужно было срочно заткнуть дыру. Зато теперь ясно, почему меня сразу не увезли в Вэлею. Понятно, зачем понадобились остальные досье, и походы в клубы тоже понятны. Он прощупывал наших многоуважаемых джентльменов на слабости, пороки и силу. Так и подмывало спросить, удалось ли кого-нибудь завербовать.

— Что ж, я рада, что стала вашим серьезным прорывом.

Слова сорвались с языка раньше, чем я успела их остановить.

О другом надо думать, совсем о другом, но как-то неожиданно и невовремя вернулись и боль, и горечь. Надсадно заныло в груди, а вот разбивать о голову мужа было больше нечего. Даже графин он убрал на тумбочку.

Как же хочется пить!

— Тереза, все не так.

Анри осторожно взял меня за руку, но я вырвалась и бросила на него ненавидящий взгляд.

— Еще раз тронете меня — расцарапанной щекой не отделаетесь.

Браслет едва уловимо дернуло, взгляд полыхнул.

Что, не нравится, граф?

— Я принесу воды. — Он поднялся. — Хочешь есть?

От этой заботы хотелось выть. Если бы я проснулась в кандалах где-нибудь в подвале, и то было бы проще.

— Несите, запущу в вас кофейником. Надеюсь, там будет кипяток.

Жалкая детская попытка. Я впилась ногтями в ладони, закусила губу.

— Вы не выпустите меня из дома.

Он обернулся — уже у двери, взглянул раздраженно.

— Ты вообще слушала, что я говорил? Да, тебе придется остаться здесь, пока я не разберусь с младшим Эльгером. А потом…

— Потом вы еще раз объясните, почему я должна обо всем молчать. Разумеется, искренне заботясь о моих чувствах и чувствах моей семьи. А еще о нашей безопасности.

Он сжал зубы, на скулах заиграли желваки.

— Мне не нужно твое молчание. Мне нужна ты, Тереза.

Лучше бы он этого не говорил.

Нужна, разумеется. Чтобы продолжать расследование. Чтобы Симон получил то, что ему нужно, и подпустил к себе еще ближе.

Отчаянно захотелось сделать больно. Так же, как было мне. Было, есть, будет… сколько там еще дней, месяцев, лет?.. Графином так не ударишь, даже некромагией и то вряд ли.

— Мне только одно непонятно: почему вы не в ладах с Эриком?

Анри сложил руки на груди, прищурился.

— Потому что Симон отдал тебя мне. Потому что Симон имел неосторожность сказать, что не отказался бы от такого сына, как я. Потому что это ему передали.

— Ваш отец гордился бы таким комплиментом.

Он побледнел еще сильнее. Взгляд вонзился в меня подобно кардонийскому стилету.

— Твое счастье, что ты женщина, Тереза.

Анри вышел, и за закрывшейся дверью наступила страшная гнетущая тишина. Меня потряхивало — мелкой отвратительной дрожью. Внутри все переворачивалось, точно я была крохотными песочными часами, и кто-то постоянно засекал по мне время. Поворот. Прости-я-не-хотела-это-говорить. Поворот. Проваливай-ко-всем-демонам-солнечный ублюдок! Поворот. Всевидящий-только-не-уходи. Поворот. Какая-же-вы-тряпка-леди-Тереза. Поворот. Пожалуйста-хватит-я-больше-не-выдержу. Поворот…

Я отвернулась к окну, но здесь повсюду витал демонов призрак Анри Феро. Даже если закрыть глаза, здесь звучал его голос, шаги, его смех. Запах трав и шоколада. Тепло его рук. Это не выжечь из души, не вытряхнуть, не исправить. Мысль накрыла меня с головой, как морская волна зазевавшуюся купальщицу. А дальше — только дно, острая галька и холод бесконечного погружения. Я уткнулась в подушку, плотно, до сбивающегося дыхания, и заорала. Она пожирала все мои крики, превращая их в глухой еле слышный вой, я же лупила по кровати, пока не засаднило ладони, и выла — до тех пор, пока горло не превратилось в раскаленный добела горн.

А потом накатило забытье, стремительно подступающей темнотой и спасительным равнодушием.

Я не стала ему противиться.

37

Спальня, знакомая с детства: серебристо-голубые узоры на обивке кресел, портьерах и обоях. Высокие потолки, балдахин над кроватью — пепельно-серый, напоминающий завесу грани. Огромные окна, залитые дождем, за потоками воды не видно даже парка, не говоря уже о холмах вдалеке. Жарко, словно я проглотила солнце, отчаянно болит голова, а еще хочется пить. Поворачиваю голову — на тумбочке стоит графин, до краев наполненный водой. Стакан, второй, третий… Пью, а напиться не могу. Такое чувство, что во мне сидит водяное чудище, поглощающее жидкость.

Негромкий стук, словно мышь скребется под полами.

— Миледи? — Камеристка прошла в комнату и остановилась рядом с кроватью, ее лицо, волосы и передник выделялись размытыми белыми пятнами. — Слава Всевидящему, проснулись! Я уже четвертый раз заглядываю. Можно?

— Да.

— Миледи, вам бы лекаря…

— Не стоит. Это ты принесла воду?

Мэри кивнула.

— Сколько времени?

— Раннее утро, миледи. Вы проспали больше суток.

Пить хочется все сильнее, а горло как болит!

— У вас жар. Похоже, вы простудились.

— Когда?

— Так позавчера же. Ездили верхом, когда ливень грянул — еще сильней нынешнего, домой вернулись до нитки мокрая.

Этого мне только не хватало. Жар возвращался, вместе с ним и желание пить. Ничего, доберусь до библиотеки и до узоров армалов — разберусь с простудой и со всем остальным. А с чем остальным, кстати? И зачем мне в библиотеку?

— Мэри, ты не помнишь, что я искала в библиотеке?

— Как же, миледи. Свою любимую сказку.

Сказку?

— Помоги мне одеться.

Туалет занял чуть больше времени, чем обычно: я то и дело опускала голову, потому что в висках словно крутили стальной стержень. Мэри ахала и уговаривала вернуться в постель, но если мне куда и стоило вернуться, то это в реальность. В комнате было дико душно. Я взглянула на камин: пламя лизало воздух, заполняя спальню невыносимым жаром. Сколько себя помню, в Мортенхэйме всегда было свежо, но сейчас спальня превратилась в адскую печь.

— Кто додумался растопить камин? Сейчас же лето!

Мэри охнула.

— Распорядись, чтобы здесь прибрались. Заодно проветри комнаты, дышать нечем.

— Хорошо, миледи.

— Завтрак пусть подадут в библиотеку.

Я поправила камею на глухом вороте любимого черного платья, поднялась и поспешно вышла. Коридоры мелькали перед глазами смазанными лабиринтами, только лестница выделялась более-менее отчетливо. Я спустилась, но по дороге мне так никто не попался. Все-таки главная прелесть Мортенхэйма в том, что можно бродить по замку часами и не встретить никого, кроме призраков.

В библиотеке было темно и очень тихо. Задернутые шторы, длинные ряды стеллажей. Мое пристанище, мое спасение, неизменно помогающее отрешиться от всего мира. Почему-то дернуло запястье, я потерла его через перчатку и направилась к столам. В темноте контуры ламп маячили неясными очертаниями. На задворках сознания билось что-то очень важное: улыбка и мягкий, внимательный взгляд — тот, под которым чувствуешь себя самой желанной женщиной в мире. Скользящие по ладони пальцы, негромкий, обволакивающий бархатом голос.

«И что же заставило тебя передумать?»

«Ты».

Короткий ответ — в упор и в сердце.

Образ — едва уловимый, который тут же стерся из памяти, словно и не было его никогда. Как ни старалась, вспомнить пригрезившегося мне мужчину не могла.

Тихий шепот за спиной, легкий порыв ветра.

Я резко обернулась: никого.

Глупо, Тереза, это просто глупо. Кто здесь может быть? Сюда, кроме тебя и Винсента, вообще никто не заглядывает, но Винсент в Лигенбурге, занят делами и готовится к свадьбе. Даже матушка и Лави пляшут на балах, а я… Почему я здесь? Собиралась же поехать с ними, чтобы очаровать Альберта.

Один из корешков на верхней полке слегка светился. Как он может светиться в такой темноте, ведь шторы плотно задернуты? Даже если бы были открыты, на улице ливень и тьма. Я вернулась к стеллажам, лестница слегка покачивалась под ногами, когда я встала на первую ступеньку. Вместе с ней зашатались и полки, книги плавали перед глазами туда-сюда, даже названий не рассмотреть. Все-таки зря поднялась с постели, наверное, надо вернуться и пригласить лекаря.