— Я выбираю людей, доверяя их поступкам, а не хвалебным одам на пол-листа. Жером не побоялся вступиться за подавальщицу в таверне, хотя против него выступали четверо дуболомов.
Неудивительно, учитывая его способности. От них потом одни угольки остались?
— Но об этом тебе тоже кто-то рассказал.
— Это я видел своими глазами. И даже присоединился.
Граф де Ларне и его будущий камердинер в какой-то таверне раскидывают нахалов, посягнувших на честь девицы? Чему я удивляюсь.
— Занятные навыки для управляющего.
— Умение быть человеком — единственный по-настоящему ценный навык. Ну и совпадение интересов, пожалуй. Остальному можно научить.
— Тебя не смущает, что твой друг выполняет обязанности горничной, повара и прачки?
— Главное, чтобы это не смущало его.
— А если смутит? — насмешливо поинтересовалась я. — Станешь сам стирать себе брюки, готовить завтрак и протирать пыль?
— Почему бы и нет.
Анри резко поднялся, подхватил меня на руки и пошел к лестнице.
Ненормальный, невозможный, непонятный… Мой… Бесконечно, безраздельно, отчаянно близкий. Настолько родной, что даже подумать страшно.
От сильных объятий привычно закружилась голова, я подалась вперед, жадно впилась в его губы, встречая бессовестный напор языка и задыхаясь от безумного влечения. Ступенька за ступенькой — бесконечный и в то же время короткий полет. Исступленный нежный поцелуй оборвался тихим стоном, когда Анри оторвался от моего рта, чтобы открыть дверь. Там, в коридоре, остались все тревоги и заботы, прошлое и будущее, сомнения и страхи. Настоящее сосредоточилось в одном-единственном мужчине, чье сердце бешено билось под моей ладонью в предвкушении жарких изнурительных ласк.
33
Милуотский парк даже зимой достаточно оживленное место, что уж говорить про лето. Солнце заливает дорожки и зелень, расписанную яркими цветочными узорами. Изнурительная жара, измотавшая всех, понемногу отступала, сегодня впервые за месяц подул прохладный ветерок. Несмотря на будний день, здесь и няни с детьми — порой, с целыми выводками. Юные особы прогуливаются с матушками или дуэньями, у озера на покрывалах отдыхают пары и большие компании, отовсюду доносятся голоса, изредка — негромкий женский смех или детский плач — когда малышня что-то не может поделить или же выворачивается из цепких рук няни и неудачно падает.
«Как вы поняли, что любите Винсента?»
Не могу не думать о вчерашнем разговоре с Луизой. Я вообще ни о чем не могу думать уже несколько дней: только об отъезде в Вэлею и загадочном маскараде Анри. Я больше ни разу не видела его в том районе, хотя к окну подходила непростительно часто. Может, и не в картах дело. Но если не в картах, тогда в чем? Если бы не магические тренировки, требующие сосредоточенности, мой мозг просто закипел бы от вопросов. Прежде всего к себе самой.
«Это сложно объяснить, — Луиза хитро улыбается и совсем не смущена, — просто однажды я смотрела на него спящего, и в сердце клубилась такая щемящая нежность, что мне хотелось то ли плакать, то ли смеяться».
Она говорит, а у меня мороз по коже. Такое вообще бывает? Я никогда не смотрела на Анри спящего. Мне что, теперь проверять себя на клубящуюся нежность? А если у меня ничего не заклубится, это не любовь? Наверное, стоит попробовать.
«Любовь бывает разная, Тереза».
Было бы здорово, если бы эта женщина перестала выражаться загадками.
«Просто представьте, что Анри нет рядом с вами, и вы поймете, о чем я».
«Кто сказал, что мы говорим об Анри? Я просто…»
Она приподнимает бровь.
Ну хорошо, мы говорим об Анри. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что мы подписали бумаги о разводе. Он вернулся в Вэлею, я в Мортенхэйм, мы больше не засыпаем вместе в когда-то пыльной комнате. Кошмара он, наверное, заберет с собой, а я, просыпаясь, стану тянуться к другой половине кровати. Подушки больше не будут пахнуть лавандой, со временем забудется и кофейная горчинка утреннего поцелуя.
Б-р-р-р!
«Это можно как-нибудь изменить?» — шепчу я.
«А зачем что-то менять? Вы несчастливы рядом с ним?»
Счастлива. Так, как никогда раньше, и это пугает. Невыносимо.
Молча качаю головой.
«Так наслаждайтесь».
У огромного фонтана не протолкнуться: здесь не только лигенбургцы, но и приезжие — загадывают желание или просто бросают монетку на счастье. Играют музыканты, кто-то останавливается, чтобы послушать, кто-то — чтобы просто поглазеть на красоту. Сам фонтан — настоящее произведение искусства. Центральный, девушка с огромной чашей, бьет на несколько метров в высоту, брызги в солнечных лучах играют радужными переливами. Ее окружают фонтаны поменьше, небольшие вазочки в форме цветов. Снизу самый большой, с резными лепестками, потом поменьше и наверху самый маленький. Водопады окутывают каменные чаши полупрозрачным коконом, в огромном мраморном бассейне пляшут солнечные блики. На Празднике лета у фонтана появится подсветка — одно из простеньких заклинаний освещения, которым уже почти никто не пользуется, потому что есть газовые лампы. Сейчас все поговаривают об электричестве, надо бы найти время и почитать, что это за зверь.
Я стремительно прошла сквозь толпу, свернула на тенистую аллею и перевела дух. Здесь спокойнее, гораздо легче дышится. Мы с Луизой договорились встретиться на другом конце парка: отдам ключи, немного погуляем, а потом отправимся в салон Хлои Гренье, посмотреть нижние наряды. Оказывается, она знает про магазин и частенько туда наведывается. Еще бы, Луиза — и не знала про такое.
«У них там такие сорочки… м-м-м…»
Глаза у нее сверкают — значит, что-то бессовестное дальше некуда.
Но красивое.
«А еще чулочки…»
Эти чулочки я помню хорошо. Анри от них в восторге.
Хотя мне сейчас не о чулочках бы думать.
Ко встрече с Эриком все готово, осталось только незаметно вернуть книги в Мортенхэйм — пока что они спрятаны у Луизы. Давно я не чувствовала себя такой сильной, а если говорить честно, никогда. Никогда раньше не забиралась в некромагию настолько глубоко: так, что во время перерывов на теорию хотелось стряхнуть книги с колен, кружиться в вихре силы, пропускать ее через себя и напитывать ею мир. Какой же это восторг — будоражащий, словно крепкий хмель, не сравнимый ни с чем! И сиюминутный, потому что я вынуждена скрывать свою силу. Потому что я — женщина.
Чем дальше я углублялась в парк, тем уже становились дорожки. Деревья обступали со всех сторон, навстречу попадалось все меньше людей. Скамейка пристроилась в тени, рядом склонялись к воде разросшиеся гибкие ивы, ветви стелились по зеркальному пруду в небрежной ласке. Вдалеке, под аркой деревьев, раскинулся мост — резной, белоснежный, люди на нем казались игрушечными.
Я открыла ридикюль, чтобы достать зеркальце, и тут в затылок вонзилась ледяная игла взгляда. Холод хлынул вниз по позвоночнику, расплескался по телу, голова стала тяжелой. Я попробовала уйти на грань, но тщетно: парализующее заклинание превратило меня в живую статую. Пока что живую. Демоны! Я же изучала теорию обхода. Сопротивляться ему нельзя, только попытаться распустить плетение.
— Странное чувство, правда? Обладать такой силой, и не суметь ей воспользоваться.
Голос за спиной звучал точь-в-точь как во сне — чересчур певучий, чересчур высокий. Если бы я могла говорить, наверное, все равно не смогла бы вытолкнуть ни слова. Древесно-сладковатый аромат совсем рядом: Эрик облокотился на спинку скамейки — краем глаза я видела только светло-сиреневую замшу, натянувшуюся на сгибе локтя, и тонкую, по-женски изящную руку с перстнем-печаткой. На котором был изображен полукруг с лучами.
— Ты сильная женщина, Тесса. А можешь стать еще сильнее. И если захочешь, равных тебе не будет.
Рука скользнула по моей шее, я рванулась всем телом и магией, но откат зазвенел в ушах отчаянной слабостью: я так и осталась на месте. Силы утекали в парализующее плетение, как в бездну. Я чувствовала себя мухой, угодившей в паутину, и от этого хотелось рвать и метать, но… Нельзя дергаться. Нельзя. Нельзя! Будет только хуже. Не выберусь, но силы израсходую.