Все-таки вышло глупо. Непростительно глупо. Кружения, повороты, а я высматривала в толпе и среди танцующих Анри и Камиллу, но их не было. Почему меня это вообще волнует? Она вышла в сад, он общается с кем-нибудь из наших джентльменов. О политике… или о скачках. О конном поло, может быть, почему бы и нет. Вспомнились слова Луизы о том, куда отправляются мужчины, если женщина не может… гм, дать им то, что они хотят. А Камилла наверняка гораздо опытнее меня в этом вопросе.

— Кого вы потеряли, леди Тереза?

Мозги я потеряла. Пару месяцев назад, в этой самой зале. С первой улыбки моего мужа.

— Не важно.

Я передернула плечами и встретила взгляд темно-зеленых глаз с удивительным хладнокровием.

— Мы стали непростительно редко видеться.

— Раньше виделись чаще?

— Пожалуй.

Альберт вел легко и уверенно, но все равно не так, как Анри. Как ни старалась я избавиться от этого чувства, не сравнивать все равно не получалось. А еще его запах — легкий, точно морозное зимнее утро из распахнутого окна вдыхаешь — был чужим. Не хватало привычного ощущения невесомости, когда он входил в гостиную Мортенхэйма. И жаркого удушливого стыда от прикосновения рук.

— Будете скучать по Энгерии?

Я недоуменно прищурилась. Ах, да. За ужином у Винсента мы говорили про отъезд в Вэлею.

— Скорее, по родным.

Снова быстрая улыбка.

— Вам это только кажется. Энгерия живет в вашем сердце, леди Тереза.

Может быть. Не уверена, что мое сердце настолько большое, чтобы места хватило для целой страны.

— Волнуетесь? Вы же впервые оставляете дом. Надолго.

Надолго?.. Навсегда.

Эта мысль окатила меня как ушат ледяной воды. А ведь он прав.

Если я уеду с Анри, вряд ли уже вернусь. Конечно, мы станем приезжать в гости к Винсенту и Луизе, к матушке, к Лави и ее супругу — когда она выйдет замуж, но моя жизнь изменится окончательно и бесповоротно. Другой край, другие обычаи, другие нравы. Все другое. Я родилась и выросла в Энгерии. Как меня встретит Вэлея? Готова ли я к нашей встрече?

— Вы бывали в Вэлее. Как она вам?

— Интересная страна, — лорд Фрай сжал мою руку, пожалуй, чересчур мягко для друга старшего брата, — пестрая, любвеобильная, солнечная. Не такая сумасбродная, как Маэлония, но слишком откровенная и резкая по сравнению с Энгерией.

Я смотрю ему в глаза и понимаю, что мы каким-то чудом снова становимся ближе. Непонятно, необъяснимо, невозможно, но то, что нас объединяет, и правда живет в моем сердце. Туманная дымка, укрывающая леса и холмы Мортенхэйма, растекающаяся сквозь солнечное утро над улочками и парками Лигенбурга. Городской смог и шум нашего моря — не такого теплого, если верить книгам, как в Вэлее, но самого синего в мире. Стремительно, сквозь время бегущие по небу облака — от белоснежных клубов ваты лета до свинцовой тяжести зимних полотен. Дожди — мелкие, серенькие, затяжные, и стремительные, короткие ливни.

Это моя Энгерия.

Или наша?

28

В экипаже темно. Болтаются туда-сюда кисточки на занавесках в такт движению — багряно-черные в ночи. Сами шторки треплет густой горячий воздух, но легче не становится. Опять пахнет какой-то гадостью — дымом с кисловатой прогорклой примесью — вот она, обратная сторона прогресса. Я облизываю пересохшие губы: жарко, невыносимо жарко. Анри давно избавился от фрака и расстегнул рубашку, я же лишена даже такой возможности, только перчатки стянула. Лицо наверняка блестит от пота, а нижнюю рубашку и юбки явно придется сушить. Дышится тяжело, кажется, что стоит пошире раскрыть глаза — и увидишь пропитанный влагой воздух. В прямом смысле увидишь. Впрочем, днем в Лигенбурге и так отлично видно, чем дышится: то туманы, то смог фабричных труб, то пыль, летящая из-под колес экипажей особенно проворных извозчиков прямо в лицо, волосы и куда достанет. Сердце сжимается, когда представляю, что придется со всем этим расстаться.

— А говорили, в Лигенбурге постоянно дожди. Наглая ложь.

Как-то странно он на меня смотрит. Слишком пристально.

— Вовсе нет. Такая жара для нас редкость.

Анри не обнимает меня только потому, что, если попытается — мы превратимся в две расплавленные потные фрикадельки. Как-то я почитала, общего развития ради, возвышенную поэзию эпохи Рассвета, вот там влюбленные в полдень «под зноем душистым» предавались любви и сладострастию. Вот это — точно наглая ложь. В такую погоду хочется с головой окунуться в студеное озеро. Или на берегу Ирты вытянуться под бескрайним звездным небом, слушать стрекотание ночных насекомых и неспешный бег реки. Я удерживаю готовое сорваться с губ предложение поехать туда прямо сейчас, потому что перед глазами живо встают строчки из сна.

«В лесу ты была ненасытной грязной девчонкой».

— Совсем плохо?

Меня и правда мутит. Слишком много было людей у Уитморов — как ни странно, я стала легче воспринимать толпы, но видимо, не до конца. Сейчас бы холодный дождик.

— Это все жара.

Анри подался вперед и мягко сжал мою руку. Казалось бы, ладонь должна быть потной, но она сухая. Теплая, мягкая, а еще такая большая по сравнению с моей.

— Почему ты боишься людей, Тереза?

От неожиданности я выпрямилась, хотя до этого растеклась по сиденью серо-голубой лужей.

— С чего вы взяли?

— Ты бледнеешь, когда входишь в зал. Пальцы становятся холодными. Над губой выступает пот.

Надо же, какая наблюдательность.

— А еще ты вздрагиваешь. Незаметно, едва уловимо и, наверное, даже сама этого не замечаешь. И ты снова обратилась ко мне официально.

— Вы меня пугаете, граф.

Я сама за собой не замечаю столько, сколько замечает он.

— То есть я хотела сказать: ты меня пугаешь, Анри Феро.

— Я не нарочно.

Анри улыбается, но в глазах нет веселья. А мне становится страшно — я не просто готова ему рассказать, я хочу ему рассказать. О том, что заперто внутри меня на тысячи замков, которые рядом с ним слетают, как под порывом ураганного ветра.

— Это заметно, если присматриваться. Хотя в первый раз я решил, что ты волнуешься из-за лорда Пираньи.

— Неужели ревнуешь?

— А если и так? — Муж посмотрел на меня в упор. — Вы сегодня так очаровательно любезничали.

Гм. В папоротниках, что ли, прятался и следил? Хотя бальная зала у Уитморов большая.

— Я же думал только о том, что хочу его придушить. И это сбивало с толку, потому что до тебя я никого и никогда не ревновал.

— Вот она, расплата, — фыркнула я. Не знаю почему, но это было удивительно приятно. — К твоему сведению, лорд Фрай женат.

— Да неужели?

Я недоуменно взглянула на него — слишком колючей вышла насмешка.

— О чем ты?

Он плотно сжал губы, но потом все же ответил:

— О том, что некоторых это не останавливает.

Я дернулась, как от удара, отняла руку. Хотела холодного дождика — получи.

— Это ты по собственному опыту с Камиллой Уитмор говоришь?

Анри бросил на меня быстрый взгляд, выругался:

— Тереза, я не это хотел сказать.

— Ну почему же. Ты неоднократно заявлял, что лорд Фрай — мой любовник. Особенно до того, как лично удостоверился, что это не так.

Он напрягся, скулы обозначились четче.

— Я совершенно тебя не знал. Понятия не имел, как ты живешь и чем. Я ожидал увидеть старую деву — в самом кошмарном смысле этого слова, но увидел умопомрачительно красивую женщину. Гордую, надменную и холодную, помешанную на единственном мужчине. Только слепой не заметит, как ты на него смотрела. И ради Всевидящего, ты видела себя в зеркале в тот день? Ни одному здоровому мужчине не придет в голову, что у такой женщины нет любовника.

Вот даже не знаю, оскорбиться или порадоваться?

— То есть вы сочли меня гулящей женщиной и решили на мне жениться? Чудненько.

Анри скрипнул зубами:

— Тереза!

— Я двадцать семь лет Тереза, и от этого ничего не меняется. Какое разочарование ты должно быть испытал в нашу первую ночь!