держишь его все эти годы?

Мог бы заикаться начать ради приличия. Непробиваемый.

– Он мой друг.

Я подошла и поправила Луни воротник: высокий, скрывающий плотный фиксатор для шеи, погладила по щеке. Не знаю, как это смотрелось со стороны, но мне наплевать. В день пожара нас связало нечто большее, нежели просто магическая пуповина. Что бы кто ни говорил.

– Как тебе это удалось?

– Первое время я делала это неосознанно – вливала силы в человека, который спас мне жизнь. Упокоить его отец не мог, разве что сжечь или разрубить на куски. Но поскольку я умудрилась связать нас магией, неизвестно, как это могло отразиться на мне. Поэтому он учил поддерживать Луни, не причиняя вреда себе. Создавать пограничное поле, насыщенное тьмой, – как источник для его существования. И постоянно требовал перерезать ментальную пуповину, способную меня убить.

Кукле нужно откуда-то черпать силы, чтобы не превратиться в истлевший скелет. Поначалу он тянул магию через меня, позже я научилась направлять в него силу грани напрямую.

– Дай угадаю. Ты отказалась разорвать связь?

Я кивнула.

– Он бы избавился от него. В тот же день. Я была совсем маленькой, но это понимала. Или даже чувствовала. Не знаю.

С этого началось наше противостояние. Когда отец понял, что я не подчинюсь, он стал цепляться к малейшим ошибкам, чтобы сделать мне больно, заставить чувствовать себя никчемной бездарностью. И вместе с тем прививал мысль, что без силы я превращусь в жалкую пустышку. Дочь герцога должна быть лучшей во всем – так мне твердили, и вместе с тем когда матушка пыталась заикнуться о должном воспитании для девочки, слова падали в пустоту. Отец постоянно требовал от меня разорвать связь и усыпить «создание», как он его называл, но я не сдавалась. Единственный, кого я в своей жизни отстояла.

Анри приблизился, и Луни заворчал – глухо, утробно, предупреждающе.

– Я не собираюсь на нее нападать, дружище. Просто хотел сказать тебе спасибо.

Это выглядело не менее странно, чем моя проникновенная забота о зомби, но благодарность затопила сознание и сердце. Луни снова принюхался, всхлипнул – звук был такой, словно кто-то с размаху наступил на смятый бумажный пакет. В его случае это величайшее проявление чувств, я бы даже сказала нежности, если бы язык повернулся.

– Кажется, ты ему понравился.

– Я рад.

Ни тени насмешки.

Луни потянулся ко мне, и я его обняла.

– Прости, что так долго не приходила.

– Это из-за меня.

Анри прислонился к стене, пламя заплясало по его волосам медью. Он еще более сумасшедший, чем я думала. Хотя… кто бы говорил. С нас сейчас хоть картину рисуй, под названием «Молодожены и мертвец».

– Он всегда был со мной. С самого детства.

Однажды выломал дверь во время наказания и набросился на отца. Обычно я запирала Луни на время занятий, а после того случая стала усыплять его, если отец злился. В книгах говорится, что куклы не чувствуют боли ведущего, для них защита – это всего лишь инстинкт, но я сомневалась. Потому что хорошо помнила переполненные тоской глаза и потому что связь была обоюдной.

– Тереза, а ну вернись ко мне. Хватит шляться по прошлому, там все равно одни призраки.

Не могу не согласиться. Если какие призраки и способны причинить вред, то это призраки прошлого.

– После смерти отца я все-таки разорвала связь, отрезав себя от Луни. И долгое время считала себя предательницей. Наверное, это было малодушно: он меня чувствует, но я его – нет. Я оставила его одного. Но я больше не могла. Просто не могла постоянно выносить эту ледяную пустоту и тоску…

– Не оставила. Иначе бы нас здесь не было. – Анри мягко привлек меня к себе. Я дернулась, но он не отпустил. – Ты и так слишком долго была рядом. И ты до сих пор его держишь.

Чем дольше мы так стояли, тем спокойнее мне становилось.

Я действительно могла усыпить его навсегда уже давно – защита мне не требовалась, только Луни никогда не был просто куклой. Он был моим другом при жизни и остался им после смерти. Пусть у него не бьется сердце, но это сердце по-настоящему большое. Он будет жить, пока жива я.

– В Лигенбурге ему вряд ли понравится, а вот в нашем поместье в Лавуа выделим ему отдельную комнату.

Я промолчала. Не знала, что ответить.

Не знала, когда мы поднимались наверх, когда шли к картинной галерее по широкому коридору. Лунный свет разбросал под нашими ногами бледно-голубые полоски, расчерченные тенями рам. Не знала, когда Анри открывал передо мной дверь, пропуская в огромный музейный зал. Первый из девяти. Здесь собирали картины со всего мира. Отец был равнодушен к искусству, а вот дед увлекался не на шутку, поэтому за большую часть этого богатства стоило благодарить его. Остальное – всякие фамильные полотна, сюжетные и портретные, передавались из поколения в поколение, некоторые уже реставрировали.

Залы были оформлены в темно-красных тонах с бордюрами из черно-золотистых узоров. Мы молча бродили между пейзажей и портретов моих предков – до тех пор, пока не оказались в дальней комнате. Там всю стену занимало огромное полотно, вселяющее в меня не то благоговейный страх, не то леденящий восторг: человек – весь в темном, со шкурой черной лисы на широких плечах, ведет за собой полчище поднятой нежити. Ветер треплет его волосы и накидку, разбрасывает то ли снег, то ли пепел, то ли тлен, тьма клубится над ним и поднявшимися мертвецами. Непроглядная, могущественная и неукротимая. Золотая рама, в которую закован сюжет, кажется тесной, непростительно хрупкой, словно запертая в картине мощь способна разрушить не только этот зал, но и Мортенхэйм, до последнего камня. А может быть, и весь мир.

– Роберт Дюхайм? – подошедший Анри положил руки мне на плечи. – Поднявший армию мертвых?

Я кивнула, не сводя взгляда с картины. На границе эпох, во время одной из захватнических войн, этот человек вернул на поле битвы павших воинов своего короля. Когда обескровленное войско уже готово было сдаться, поднялись те, кто отдал жизнь за государство и корону. Единственный случай в истории. Дюхайма называли и чернокнижником, продавшим душу демонам за небывалую силу, и Спасителем, сошедшим с небес. Не знаю, как ему такое удалось, но секрет он унес с собой в могилу. Сильнейший некромаг своего времени изменил ход почти проигранной войны, обратил противника в бегство, но сам остался на том поле навсегда.

– Хорошая копия. – Анри притянул меня к себе. – Завораживает.

Завораживает – не то слово. И это не копия, но вряд ли об этом стоит говорить сейчас. Я положила руки поверх его, задумчиво глядя в отдающие демонической зеленью глаза. Глаза моего пра-пра-пра, и еще бесчисленное множество раз пра-… прадеда.

25

Вчерашний день больше напоминал сон. По крайней