Десять лет назад… Целых десять лет.

– Как я выгляжу, Ирма?

– Замечательно, миледи. Мне очень нравится.

Удивительно, но мне тоже нравилось. Вот только нормально ли это – появляться в платье дебютантки в моем возрасте? Какое-то время я смотрела на себя в зеркало, раздумывая – а не переодеться ли? Потом решила оставить как есть. Вино приятно кружило голову, поэтому все запреты казались надуманными и несущественными. Если что, скажу, что мне напекло голову.

Комнату Анри отвели не в гостевом крыле, а рядом с моей. Но дожидаться его я все-таки решила в гостиной. Шла по коридорам и поражалась тому, каким большим и холодным мне кажется Мортенхэйм. Таким знакомым и в то же время далеким, точно я не была здесь те самые десять лет. В прошлый раз, когда мы приезжали с Луизой, я такого не чувствовала. Или просто не замечала?

До гостиной не дошла, невольно свернула к библиотеке и остановилась в нерешительности. А потом толкнула дверь, с наслаждением вдыхая знакомый запах бумаги, дерева, кожи. Передо мной раскинулась длинная зала, в которой можно потеряться, одна из самых больших в замке. Царившую здесь темноту, подчеркнутую задернутыми портьерами, разрушать не стала, не стала зажигать светильники. Пошла вдоль стеллажей, запрокинув голову – от высоты захватывало дух. Лестница между этажами и передвижные лестницы, с которых лучше не смотреть вниз. Бесконечные ряды книг: я скользила пальцами по истертым корешкам, даже перчатку сняла, чтобы чувствовать ярче. Нет, это место – мой единственный дом, и об этом следует помнить.

– Догадывался, что найду тебя в библиотеке.

Негромкие шаги: Анри шел следом, но я не остановилась. Слишком уж много он обо мне знает. Слишком хорошо меня чувствует. Как никто другой.

– Ты наверняка целыми днями пропадала здесь.

Все ближе, ближе и ближе. Я подавила желание ускорить шаг, обернулась, сложила руки на груди.

– А где пропадал ты, пока я пропадала здесь?

Анри приблизился. Сумерки за окном давно сгустились, вечер плавно перешел в ночь, но мы были отрезаны ото всего мира. С одной стороны – стеллажи книг, с другой – каменные стены и драпировка портьер. Интересное чувство, как во время солнечного затмения. Когда на минуту над землей сгущается ночь, но из-за темного диска по краям разливается свечение, и ты понимаешь: сейчас полыхнет так, что глазам станет больно. Я вглядывалась в лицо мужа, в тонкий, едва уловимо сияющий ободок радужки. Не так давно, здесь же, я спросила его о том же самом. Но как он ответит сейчас?

– В те годы мне было нечего тебе предложить, Тереза. Я был сопливым мальчишкой без прошлого и будущего, с сомнительным настоящим. Все, что у меня оставалось, – документы родителей и моя кровь. Залог того, что я смогу вернуть свою жизнь. Или то, что от нее осталось.

Он взял меня за руку – ту, что была без перчатки, погладил ладонь.

– А потом? Когда все наладилось?

– Я не собирался жениться. Даже не думал об этом.

– Вообще?

– Вообще. Пока ты один, ты в ответе только за себя самого.

– И что же заставило тебя передумать?

– Ты.

Тепло текло вдоль запястья. И по сердцу тоже.

Непростительное, запрещенное тепло.

– Но ты даже не знал меня. Не знал, понравлюсь ли я тебе.

– Не знал.

– Тогда почему я? Почему не любая другая?

Разговор леди Джейн с подружками впечатался в память. Не будь Анри моим мужем, очередь к нему выстроилась бы до вэлейской границы. Но энгерийские юные леди – это всего лишь верхушка айсберга. Не представляю, сколько в его жизни было женщин – взрослых, опытных соблазнительниц, рядом с которыми я лишь жалкая тень. Ярких и остроумных, с роскошными формами, блистательных, как он сам. Сердце неприятно кольнуло, а еще захотелось что-нибудь разбить или вцепиться в волосы тем женщинам – всем и каждой, которые остались в его путешествиях. Глупое, саднящее чувство, от которого не так-то легко избавиться.

– Детей ты не хочешь, а помимо крови во мне нет ничего выдающегося. У меня не самый легкий характер, красавицей назвать сложно…

Анри приложил палец к моим губам:

– Мне не нужны другие, Тереза. Только ты.

От неожиданности я даже не нашлась, что ответить, а он наклонился ко мне, положил ладони на плечи.

– Я приехал в Энгерию, чтобы посмотреть на тебя и разобраться с договором, который оставался последним незакрытым делом. Но все получилось именно так, как получилось. Ты об этом жалеешь?

В тишине библиотеки мое сердце билось слишком громко. Наверное, даже Анри его слышал. Я закрыла глаза, чтобы не видеть его – просто под взглядом мужа разумные мысли куда-то испарялись. Оставалась только проникновенная, выворачивающая наизнанку нежность.

– Я тебе не верю.

– Неудивительно. После того, что я учудил.

Я глубоко вздохнула и открыла глаза.

– Но я хочу тебе доверять.

Ответ дался мне нелегко, тяжелее чем самое горячее признание. Возможно потому, что я вытащила самое сокровенное со дна души и облекла в слова. Это в книжках Миллес Даскер все шустро: «Ах, я вас люблю». – «Ох, я тоже», – и динь-динь, свадебные колокола, рис в волосы и голуби в небо.

– Доверие – хрупкая штука. – Анри протянул мне раскрытую ладонь. – Будем учиться вместе?

Я легко сжала его пальцы и улыбнулась.

– Хочешь посмотреть Мортенхэйм?

Бродить вместе с Анри по коридорам родового замка было странно. Будто все, что я знала, расцветало новыми красками, начиная от массивных газовых светильников, старинных гобеленов и витражей в холле до белоснежных седин нашего дворецкого Барнса, который интересовался, когда мы собираемся ужинать. Если честно, я не собиралась вообще – во мне до сих пор живо выпитое и съеденное, тесниться ему некуда, да и Анри не особо горел желанием сидеть за столом.

– Он здесь с сотворения времен? – заговорщицким шепотом поинтересовался муж, когда Барнс скрылся за поворотом.

Я бросила на Анри укоризненный взгляд, но больше для вида. На самом деле непростительно хотелось рассмеяться. Я помнила дворецкого столько же, сколько и себя, за эти годы он полностью поседел, но в печеное яблоко не превратился, а выправки и отточенных воспитанием манер ему не занимать.

– Я не представляю Мортенхэйм без него.

Мы заглянули в гостиные, в музыкальный салон, петляли по лабиринтам коридоров, прошли сквозь бальную залу, потом отправились в матушкину оранжерею. Это место меня никогда не привлекало, в подземельях и то уютнее. А после того, что случилось здесь в ночь Зимнего бала, – и подавно.

– Что-то не так? – Анри сжал мою руку, пытливо заглянул в глаза.

– Здесь, – коротко сказала я, указывая вперед, – граф Аддингтон пытался убить моего брата. Здесь он умер.

Лицо Анри потемнело, точно тьма собралась изо всех уголков этого места и перешла на него.

Длинный коридор со стеклянными стенами тянулся прямо в парк, и когда мы шли по нему, создавалось ощущение, что лес подступает со всех сторон.