– Лесли, это мы вчера подстроили так, чтобы Лео увидел тебя с Серином, – решительно выпаливает Камиль.

Я вздыхаю и чувствую себя не злой, а безмерно усталой.

– И зачем вы это сделали?

– Лео – хороший парень, – заявляет он. – И с твоей стороны нечестно и жестоко давать ему надежду, тогда как твое будущее теперь навсегда связано с Серином.

– Ну да, поступить так, как вы сделали, это было гораздо честнее и гуманнее.

– Нет. Это вышло охренеть как плохо. И поэтому мы тут, чтобы извиниться.

– Передо мной? А как насчет Лео?

– Мы пытались, но он уехал из города. – Я почувствовала новый сильный импульс боли. – Но ты постарайся понять нас, Лесли. Север не просто наш Альфа. Он наш друг, наш брат, и нам тяжко смотреть, насколько ему паршиво. Только поэтому мы решили, что нужно поступить так.

Ну да, истинно мужская манера разруливать проблемы. Одним решительным ударом.

– Вы что, решили, что я какая?то овца безмозглая, и если вы уберете с дороги Лео, то я автоматически перейду в собственность Нейла, улыбаясь, как счастливая идиотка?...

– Плохой план, – смущенно опустил глаза Кир.

– Да тупейший! – взорвалась я. – За кого вы меня держите? За одну из тех девиц, которые с радостным визгом таскаются за вами повсюду?

– Извини, – пробормотал Камиль.

Да что за день долбаных извинений у меня сегодня?! Я выдохнула и посмотрела на пристыженных мужчин опять.

– Ну, и что Серин сказал вам по поводу вашего гениального плана, после того как подправил мордашки? – поинтересовалась я.

– Он выгнал нас, Лесли.

– Что значит выгнал?

– Это значит – совсем.

Ничего себе. Изгнание из стаи – это худшее, что может случиться с Оборотнем. Насколько же должен быть зол Нейл, чтобы вышвырнуть двух своих ближайших друзей?

– Не может быть, – говорю я.

– Очень даже может. Мы уезжаем. Заехали к тебе извиниться и попрощаться.

Я неожиданно начинаю чувствовать совершенно немотивированный стыд, глядя на растерянные и несчастные лица двух здоровых мужиков.

– Короче, извини нас, если можешь, Лес-детка, – подводит черту Камиль. – Поедем мы.

– Так, стоять! – неожиданно даже для самой себя командую я и с удивлением чувствую вибрации силы, что исходят от моей волчицы и буквально пришпиливают мужчин к месту.

– Ого! – удивленно охает Кир.

– Вы оба сейчас заселитесь в каку-нибудь гостиницу. Я поговорю с Нейлом, и он позволит вам вернуться.

– С чего бы? – насмешливо спрашивает Камиль, но наталкивается на мой взгляд. – Хотя, конечно. В любом случае спасибо, что простила.

– Я не прощала вас. Влезете еще раз в наши с Нейлом разборки – и тогда правда пожалеете.

Кир подходит вплотную ко мне.

– Лесли , не знаю, что мешает тебе подпустить Севера чуть ближе…

Ага, его раздутое эго, так, для справки.

– …Но он хороший парень. Знаешь, может, мы со стороны и смотримся какими-то козлами, но, блин, пойми нас, Лесли. Мы все родом из одной стаи из канадской глубинки. Одни хреновы леса и пастбища кругом. И все, что нам светило, – это пахать от зари до зари, поддерживая семейный бизнес. А Север дал нам другую жизнь. Поверил сам и повел нас за собой. Позволил нам стать кем-то другим, не тем, кем нас видели наши отцы и матери, распланировав наше будущее изо дня в день до самой смерти. И теперь мы те, кто есть. Благодаря ему. Он не плохой. А то, что к женщинам он относится немного…

– Много, Кир, – поправила я.

– Это наносное,Лесли,неужели ты не видишь? Черт, уже пять лет женщины вешаются на нас по всему миру, предлагая все что угодно. Мы же парни, Лесли! Нам что, отмахиваться от них и читать лекции о том, что нельзя так разбазаривать свое тело и позволять откровенно пользоваться собой, если их этому родители не научили?

– О нет, конечно, мальчики! – насмешливо сказала я. – Но ты не понимаешь главного, Кир. Дело не в бабах, виснущих на нем повсюду. Дело в том, что мы вообще разные. Абсолютно. Интересы, интеллект, образ жизни. Моя жизнь здесь, и она меня устраивает, я ее люблю и не хочу менять ее ни ради мужчины, ни ради чего бы то ни было. Его же жизнь – это вечное путешествие по всему миру и бесконечное шоу и праздник! У нас нет даже малейших точек соприкосновения.

– Вот как? – подает голос Камиль. – А мне так показалось, что их больше чем достаточно, когда я слышал, как ты кричишь, кончая под ним.

– Это не в счет! – злюсь я на этого нахала....

– Но это может быть, мать его, началом! – яростно возражает он. – Ты же даже не хочешь и пытаться!

– Отношения не работают так! На расстоянии и основываясь только на сексе! – досадливо машу я руками.

На самом деле я не очень знаю, как они работают. В этом я не специалист.

– Если не пытаться, они вообще никак не работают! Я знаю кучу пар, что умудряются любить друг друга даже на расстоянии! – упрямится Камиль.

– Но мы-то не любим друг друга, мы просто связаны, кретин! – выхожу я из себя.

Камиль набирает воздуха, чтобы возразить мне, но потом сдувается и, пробормотав Киру: «Я тебя лучше в машине подожду», – он уходит.

Нести грустно вздыхает.

– Лесли, ведь ты могла бы попробовать? – просительно заглядывает он мне в глаза.

– А за неудачную попытку я должна буду потом расплатиться собственным сердцем, Кир?

– Но ведь риск обоюдный, – возражает он.

Я вспоминаю Серина и всех этих вьющихся вокруг него девиц.

– А вот это вряд ли.

И ухожу, не прощаясь.

Остаток дня я сканирую череп первого ребенка, чтобы запустить программу виртуальной реконструкции лица, и вношу поправки с учетом возраста и личностных и расовых особенностей. Одновременно я обследую останки, регистрируя все повреждения, прижизненные и посмертные, и ощущаю, как с каждой минутой боль и сожаление все больше наваливаются на меня, сжимая тисками голову и заполняя внутренности кашей из ледяных осколков, что, кажется, режут изнутри невыносимой жалостью. Я видела столько человеческих останков, читая по ним, как по раскрытой книге, как эти люди жили и как умерли. Никогда я не позволяла себе чувствовать что-то, кроме сухого профессионального интереса. Но перебирая тонкие косточки этого мальчика и фиксируя всю ту боль, что случилась в его короткой жизни, я чувствовала себя все более и более разбитой, и казалось, каждый новый обнаруженный мною костный нарост, говорящий о зажившем переломе, трещине или сильнейшем ушибе, отзывался в собственном теле нудящей болью. Потому что я знаю, как это больно, когда тебя бьют так сильно, что твои кости не могут это выдержать, а ты слишком мал и слаб, чтобы защититься и дать сдачи. Но в отличие от меня, у этого малыша не было повышенной регенерации, позволявшей исцелиться за пару дней.

Как так вышло вообще? Ведь у этого мальчика наверняка была семья, родители, и это их священной обязанностью было беречь его, защищать от всего мира до того момента, пока он смог бы делать это сам. Но они не справились. А может, даже не захотели это делать. Оставили его один на один со всей жестокостью вокруг, и в итоге я стою, склонившись над ним, и перечисляю в диктофон длинный список его повреждений.

Да, такие вещи случаются. Всегда случались, и, как ни прискорбно, наверное, всегда будут случаться, пока человечество не найдет способ выявлять подобное до того, как кто-то пострадает или погибнет. Но от того, что я осознаю реальное положение вещей, мне не становится менее больно и огромная тяжесть не перестает давить мне на плечи. Вот поэтому я и не хочу детей. Нет, я бы никогда не причинила боли своему родному существу и не позволила бы никому, скорее умерла бы. Но жизнь такова, что мы не можем предусмотреть все, и в ней есть тьма, от которой иногда невозможно защититься. Что, если не справлюсь? Как родители этого мальчика? Как мои собственные родители.

Голова разболелась нещадно, и я решила, наверное, впервые за все время, уйти пораньше, чем немало удивила своих ассистенток. Я обещала Киру и Камилю поговорить с Серином. Но сегодня у меня не было на это сил. Да и он наверняка готовится к вечернему шоу или кувыркается с одной из этих крашеных… Неважно. Короче, ему сто процентов не до меня вечером. Позвоню утром. Боль сжала виски, и, сжав зубы, я надавила на них. Когда у меня последний раз болела голова?...