— Привет, Джейдан, — хрипловато шепчет мне прямо в ухо приятный женский голос, который я мгновенно узнаю. Я не заметил, как она подошла, увлечённый игрой мышц пресса миниатюрной черноволосой танцовщицы.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, Сальма, — повернувшись, я встречаю томный, заметно поплывший взгляд. Медленно осматриваю ее сверху-вниз и обратно, удивлённо выгибаю бровь. — Ты забыла надеть платье?

— Я готова снять и то, что осталось, — она откидывается на спинку дивана, демонстрируя грудь, едва удерживаемую тугим кружевным корсетом. Ажурная полупрозрачная юбка едва прикрывает задницу. Девушка широко улыбается, явно считая себя сногсшибательно сексуальной и неотразимой в этот момент. Она самоуверенна, я запомнил. Задумчиво перевожу взгляд на понравившуюся мне исполнительницу белиданса и обратно, к Сальме Рами, чей портрет давно уже закончен и ждет своего звездного часа. Вернусь за танцовщицей, когда ненасытную мисс Рами подберет другой счастливчик, а я сегодня предпочитаю новый, неизведанный холст.

Потрепав девушку по щеке, я мягко улыбаюсь.

— Ты начинай пока, а я пойду возьму себе виски. Шампанское немного кислит. Я где-то видел бар.

— Я могу пойти с тобой, — Сальма разочарованно хмурится, с досадой прикусывая губу и начиная понимать, что ее тактично отшивают, но все равно не сдается. Настойчивая крошка. Мне нравится в женщинах целеустремлённость, но не сегодня. — Или принесу сама.

— Не стоит. Спасибо за заботу, — сдержанно разбивая фантазии соблазнительной мисс Рами, я встаю и неспешно направляюсь в соседний зал, спиной ощущая ее обиженный разочарованный взгляд. Она недолго будет скучать. Я в этом абсолютно уверен.

Взяв в баре виски, я облокачиваюсь на столешницу из натурального дерева, и, повернув голову, лениво рассматриваю разномастную веселящуюся публику. За одним из диванов замечаю активно жестикулирующего и с апломбом декларирующего стихи персидских поэтов Флеминга в окружении нескольких девиц в вульгарных платьях и молодых парней, с восхищением заглядывающих в рот экстравагантному рассказчику. Сегодня он в образе шейха. Довольно предсказуемо, я бы сказал. Сделав глоток качественного виски, я перевожу взгляд на двух девушек, справа от меня, восседающих на высоких барных стульях. Ближе ко мне блондинка, крашенная, судя по структуре волос; яркий макияж, розовое платье, туфли на толстой платформе. Не мой вариант. Взглянув на вторую, я замираю, пытаясь охватить весь ее облик разом, запомнить досконально, до единой мелочи. Расправленные плечи, грациозная осанка, самоуверенная расслабленная поза открывшей сезон охоты львицы. Вполоборота развернувшись в сторону зала, девушка пристально рассматривает резвящихся напивающихся разномастных гостей, отдавая особое предпочтение Флемингу. Что женщины находят в этом чудаковатом клоуне? Длинные, спадающие на спину и плечи густые темные локоны почти полностью скрывают ее лицо. Но завладевшей всем моим вниманием брюнетке не нужно оборачиваться. Я уже знаю, кто передо мной. Понял с первой секунды, и даже не потому, что обладаю феноменальной способностью замечать мельчайшие детали, а по острой мгновенной реакции своего тела.

Вот уж кого точно не ожидал встретить в логове разврата Маркуса Флеминга. Хотя, судя по краткой сводке, выданной мне Сальмой и тем фото, что нашел в инстаграмм мисс Доусон после запоминающейся встречи в галерее, удивляться особо нечему.

Эрика Доусон. Имя ей не подходит. Слишком простое, резкое, ограниченное. Эрика… что же в тебе так заводит меня? Листая ее инстаграмм, я пытался убедить себя, что в ней нет ничего особенного, еще одна кукольная модель с чувственными формами, легкомысленная, самовлюблённая, озабоченная своей внешностью, но самообман не сработал. Чем сильнее Эрика обнажала тело, рекламируя дорогое нижнее белье, тем больше закрывалось ее лицо, пряча в прозрачных голубых глазах истинные эмоции.

Сейчас она выглядит совсем иначе, чем в своем популярном профиле. Нежно-персиковое, идеально облегающую фигуру запашное платье выглядит вполне невинно, если бы не провокационные декольте и тонкий поясок, дернув за который, можно с лёгкостью снять его с девушки. В прошлый раз была не менее провокационная и полная соблазна дернуть за собачку молния на спине. И я не понимаю, почему меня безумно злит, что девушка, которой удалось за считанные секунды завладеть моими мыслями, не говоря уже о физической реакции тела, сидит среди доступных одноразовых девиц, не сводя заинтересованного взгляда с Маркуса Флеминга, который вряд ли когда-либо посмотрит на нее, как женщину. Если мисс Доусон явилась сюда за приключениями на свою сочную упругую попку, то я их ей гарантирую. Оторвавшись от барной стойки обхожу дешевую блондинку, и приближаюсь к Эрике Доусон, которая наконец-то поднимает на меня свой стервозный взгляд, отчётливо зафиксировавшийся в моей памяти. Сколько раз она отказала мне позировать? Два, три? Одного не понимаю — зачем набивать себе цену, если все, что ты прячешь, может посмотреть каждый, заглянув в инстаграмм.

— Ты? — без особой радости произносит девушка, мазнув взглядом по моему лицу, бегло вниз и снова в глаза. — Ты не переодевался с прошлого раза? — насмешливо спрашивает она. Пафосная сучка в сшитом на заказ платье, бриллиантами в ушах, дизайнерских туфельках с шипованными ремешками. Кто тебя трахает, детка? Видимо, ты хороша, раз он не скупится на дорогие шмотки и драгоценности.

— Бедный художник не может похвастать таким разнообразным гардеробом, как высокооплачиваемая модель, — парирую я, добавляя в слова двойной смысл.

— Почему мне кажется, что ты только что назвал меня шлюхой? — она неожиданно раздвигает чувственные губы в сексуальной улыбке, заставляя меня схватиться за стакан, который успел поставить. Промочив пересохшее горло глотком виски, я сажусь на соседний свободный стул и продолжаю пялиться на нее, как обезумевший от похоти девственник. Напряжение между нами трещит, сгущается, становится осязаемым, еще мощнее, глубже, чем в галерее. Я смотрю на ее искривленные в насмешливой улыбке губы, и мое самообладание подводит, рисуя в воображении не совсем привычные моим холстам картины. Она выглядит и пахнет как секс. Секс. Много-много секса. Грязного, непрерывного, изматывающего. Никаких простыней и шелка. К черту постель. Грубо, неистово, на покрытом засохшими каплями краски полу или на станковом мольберте, который выдержит безумный натиск двух одержимых похотью любовников. Голые, агрессивные, голодные…

— Ты не возражаешь, — ухмыляется девушка, возвращая из развратных образов. Оргии Флеминга отдыхают по сравнению с тем, что я напридумывал. — Я права?

— Чтобы я не сказал, ты останешься при своем мнении, — склонив голову, я посылаю ей чувственную улыбку. — Ты подумала насчёт портрета?

— Я же сказала «нет», — Эрика выразительно закатывает глаза, и, повернувшись к бармену, заказывает еще один коктейль, отправив парня в нокаут ошеломляюще сексуальной улыбкой. Похоже, не только я пал жертвой сногсшибательной притягательности Эрики. Но мысль не приносит облегчения, скорее, раздражение, злость, желание сбить спесь со стервозной девицы. Она намеренно меня дразнит? Вопрос — зачем? Женское кокетство или все-таки недвусмысленный эротический призыв. Обычно для меня ответ понятен с одного единственного взгляда в глаза женщине, но с мисс Доусон проверенная годами система дает сбой. Теряю сноровку, или это она такая особенная?

— Раз уж ты нарушил мое уединение, так, давай, бедный художник, попробуй меня уговорить на бесплатные два часа работы в качестве твоей натурщицы, — заявляет Эрика, снова разворачиваясь ко мне. Я неотрывно блуждаю взглядом по роскошному стройному телу. О чем она там говорит? Тебе больше идет молчать, девочка. Задравшийся подол позволяет рассмотреть точеные ноги в туфельках на высокой шпильке, шипованные ремешки, переплетаясь, крепко обвивают маленькую ступню. В одной руке бокал с голубоватым коктейлем, в другой покрытый стразами клатч, прижатый к бедру.

— Ты сегодня необычайно молчалив. Я задала вопрос, — приподняв брови, с легким недовольством произносит Эрика. Я смотрю на кончики длинных ресницы, аккуратный носик, тронутые помадой очерченные красивые губы, бесцеремонно опускаю взгляд в глубокое распашное декольте, в котором различимы полные полушария упругих грудей, приподнимающихся от каждого вдоха. Ее возбуждение выдают проступающие сквозь тонкую ткань соски и порозовевшая кожа на ключицах и скулах, широкие зрачки с потемневшей радужкой, в которых словно тончайшей кистью художника оставили крошечные темные крапинки. Ее глаза так похожи на другие: словно присыпанные серебристым инеем… бездонные, как моря, соленые от слез, я не могу выбросить их из памяти, пытаюсь освободиться, оставляя на новых и новых полотнах, а потом они смотрят на меня с немым укором и все начинается снова.