Нет уж...
Чем больше думала, тем ясней понимала, что не так много у нее дорог. Одна в могилу ведет, ежель он сорвется, а Щучка не успеет спрятаться. Другая - на плаху, где девку не пощадят, третья - в Акадэмию...
...восемнадцати дождаться б.
Она бы сумела. Она читать научилась и писать, благо, он в кои-то веки не стал говорить, что нечего голову лишним забивать. Даже книжек каких-никаких принес, кинул, что кость собаке, сказав:
- На от, может в голове чего и появится.
Книжки были интересными.
Она и принялась почитывать, когда получалось добыть. После уж и со стариком одним, что книжную лавку держал, сговорилась. Разрешал за пару медяшек приходить и читать, она ведь тихонько, никому не мешая. И дотянула б до Акадэмии... а уж в ней-то он, поди, и не достал бы.
Щучка представляла, как поступит.
Выучится.
И станет могучею магичкой, к которое на кривой козе не подъедешь. И тогда... что тогда она не очень представляла. Порой видела себя важною, в шелках и атласах, навроде тех боярынь, которые и на рынок, жемчугами обвешавшись ходют, и все-то вокруг кланяются угодливо.
И никто не швырнет в такую гнилою картошкой, не обзовет приблудой.
Или вот еще не в шелках, но в мужском строгом наряде да с шаблей на поясе, тогда все узрят, что Щучка - не просто баба, а воительница горделивая. И он десять раз подумает, прежде чем подойти к ней, вспомнит, как шпынял, как бил...
Мечты были сладкими.
Не сбылося.
Ей семнадцатый годок пошел, когда ему вперлась в голову новая блажь: выдать Щучку замуж. Да не просто так. Небось, среди своих сыскались бы охотники на царевну такую, но ему вздумалось за благородного.
И богатого.
- Будешь у меня взаправдушней царевной жить, - он ударил ладонью по кривому креслу, в котором полюбил сиживать. - И мамка твоя... от встретимся, скажу, что вырастил и доглядел. Как умел. И нечего меня попрекать.
И в Щучку, которая ни словечка не сказала, поленом кинул.
Она увернулась.
Сбегла из дому на денек-другой, надеясь, что образумится... а он не образумился.
Приволок женишка.
Точней, прислал Бизюка, которого держал за подлость и проворство, а с ним записочку, чтоб, мол, нарядилась для свадьбы.
Нет, жадным он никогда-то и не был. Платье сам справил. И рубахи шелковые, с шитьем тонким по горлу, с рукавами широченными, с запястьями золотыми, коими этие рукава прихватвались. Летник гладенький, переливчатый, то синим цветом вспыхнет да ярким, что небо весеннее, то спокойною прозеленью. Щучка этакой красоты и не видала, не то, что нашивать.
Гаруна, постаревшая, раздавшаяся в боках, только языком цокала.
Ее, значить, в помощь прислали.
Волосы расчесать гребешком густым, чтоб, ежели есть платяные звери, всех выбрать. А заодно и волос распрямить, густой да кучерявый.
Лентами переплесть.
Лицо набелить, а то ж смуглым сделалося от загару. Где это видано, чтоб у девки благородное да лицо смуглявое?
- Может, - сказала, глаза отводя, - и получится чего...
- Чего?
Щучка глядела на себя в зеркало - отыскал же ж для этакого случаю, и не медное, в которое глядись аль нет, но толку мало, а взаправдашнее, которое купцы из-за границы возят. Глядела и не узнавала.
Она ли это?
Лицом округла.
Глаза зелены. Губы пухлы. Румянец и тот имеется. А уж волос рыжий переливается, что шкурка лисья драгоценная.
- Ничего, дорогая... только... - Гаруна вздохнула. - Неспокойно у меня... он, конечно, скотина еще та, но тебя по-своему любит.
Щучка фыркнула.
Такая любовь горше ненависти. Ненависть, небось, честней.
- Любит, любит... ему ж неможно было жениться. И чтобы дети законные. Не по-правде это вашей, - Гаруна волосы заплетала косичками тонюсенькими, из них узор вывязывая. - Ты не знаешь, скольких ему положить пришлось, доказывая, что с вами силы он не утратил. Его и травить пытались. И на нож поднять. Один умелец и амулета прикупил... выдюжил... твою мать любил. Любил, а не сумел простить, что она у меня работала... что с другими, стало быть, была... гордый. Вот и сломали его любовь с гордостью, перекорежили.
Вздохнула и коснулась губами макушки Щучкиной.
- Он тебя хотел отослать к саксонам. Есть у них школы для девочек, я сказывала. Может, и лучше было бы, чтоб поехала. Там бы тебя манерам учили. Себя держать... и всякому другому... но он не нашел сил расстаться. Ты на мать свою очень похожа.
...ага, такая же потаскуха, если ему верить. Хотя Щучка ни с кем еще... да и как тут, если за нею в оба глаза приглядывают. Вон, Макуше, которому вздумалось, что он всех сильней да умелей, живенько руки переломали.
...а ее за Макушины шуточки он головой о стену бил и приговаривал:
- Не смей блудить... я из тебя эту дурь повыбью...
...повыбил.
- И хорошо, что он о тебе заботится. Без его заботы, девонька, ты бы скоро у меня оказалась. Или где похуже. В этом мире женщинам тяжело...
- А если женщина магичка?
Годок всего перетерпеть.
- Магичка? - Гаруна усмехнулась. - Что ж, магичкам, мыслю, легче. Только с силой своей сладить непросто. Да и учиться... думаешь, примут тебя?
- Примут. Всех берут.
- Говорят, что всех берут, - поправила Гаруна. - Но почему-то учатся одни боярские детки. Однако я не о том с тобой хотела. Он отыскал тебе мужа. Это хорошо. Плохо, что парень гнилой.
Щучка закрыла глаза.
Боярские дети?
Пускай... она сумеет... пройдет... станет... кем-нибудь да станет... у нее ведь дар, пусть и дремлет пока, но раскроется. А по правилам и с дремлющим даром брали, помогали... и неслабый ведь... ладно, пусть не в боевые магики, тут она поспешила, но к тем же целительницам.
Целителей везде ценят.
А уж она-то будет стараться. Она уже читает книги про травы всяческие. Правда, сложно... по луне, под луной... сушить как, тереть, резать. В голове это все не умещается. Да и травы она с трудом одна от другой отличает. Но это ничего...
- Он к нам частенько заглядывал. Кутила. Игрок. Проигрывается и пьет, дуреет... девок моих колотить повадился. Силенка у него не та, что у твоего батьки... да и как тебе объяснить. Твоему, когда злость глаза застит, все одно, кто перед ним, хоть сам царь-батюшка. Это честная ярость. От крови ли, от проклятия... не знаю. А этот завсегда понимает, кого цапнуть можно, чтоб зубы уцелели. И горделив-то... боярин он, значит, все дозволено. Мы же вроде как и не люди.
Щучка закрыла глаза.
Ленты зеленые, летник драгоценный. Подарок, стало быть, от тятеньки... и женишок с нутром гнилым. Но ничего, если он послабей будет, то Щучка справится.
Она не потаскушка затурканная, чтобы себя в обиду дать.
- Помни, он тебя любит. Бить бьет, тут ничего не изменишь. Натура у него такая, скотская. Но кому другому пальцем тронуть не позволит. Понимаешь? И если этот твой... женишок, вздумает тебе обиду чинить, только слово скажи, и он из него чучело сделает.
...кто бы из него самого чучело сделал. Вот была бы удача.
Щучка даже улыбнулась этакой мысли. И так улыбалась, пока не встретилась с полным презрения взглядом молодого парня.
- Ну что, хорош ли жених? - а он был доволен. И редкое дело - трезв. Он сидел на своем троне подбоченясь, и для случая торжественного, не иначе, шубу на плечи накинул с горностаевым подбоем, которую по-правде если только особам царское крови носить положено.
- Хорош, - она давно уже усвоила, что неможно с ним спорить.
Себе дороже выходит.
- И рада ты?
- Рада, батюшка, - она склонила голову, стараясь скрыть усмешку.
Женишок.
Высок. Тонок. Костляв. Физия беленькая и чистая. Бороденка реденькая кучерявится, усы встопорщены. На кота похож, но домашнего, ухоженного. Говорят, иные боярыни котов на поводках гуляют, будто те собаки.
Этот с поводка, стало быть, утек.
Случается.
Кафтан синий.
Портки парчовые. Сапоги с высокими голенищами да пряжками самоцветными. Чего ж он в счет долга пряжки не отдал? Или самоцветы эти из стекла вареные? Может и так.