В крик?

И чего мне делать тогда с ею? Или... бабка еще когда домой возвернется, про тое сама Марьяна Ивановна ведать не ведает. А вот как ведать будет, тогда и печалится стану.

- А родители твои где?

- Померли.

- Повезло тебе, - сказала Щучка, палец облизывая. И прищурилася, до того ей сладко было. - А мой... живой... надеюсь, недолго ему осталось.

___________________

У меня и мову заняло.

Как же так, чтоб про своего батьку и... я к Щучке повернулась, не ведая, хочу ли спрашивать и ответы слышать, да за взгляд ее зеленых глаз зацепилась.

...зеленый глаз - дурной.

Так говорят.

Кто?

Говорят. Пахнет паленым. Целый день, и стало быть вновь чего-то на заднем дворе жгли. А чего - не скажут, не ее это дело, не Мулькино. Ей бы тихенечко сидеть, что мышка, как мамка велела, но нет же, скучно... он-то ушел. Хорошо б, надолго.

А то и насовсем.

Мулька даже представила, каково это будет, если он насовсем уйдет.

Тишина.

Благодать. И нет нужды под лавкой хорониться, зарываться в кучу грязных лохмотьев и сидеть, боясь шелохнуться. Ноги и руки наливаются тяжестью, спина каменеет, а после, когда получается выйти, спина и болит, а руки, те вовсе огнем горят.

Но не приведи Божиня заметит. Если в настрое, то еще ладно, а если нет, то закричит.

Или пинком выкинет на свет, а там уже...

...по правде говоря, случались и хорошие дни. Он приходил тверезый и с подарками. Мамке бусы принес одного дня. И еще отрез ткани, мягкой и легкой, скользкой с птицами-ласточками. Мамка в нее закуталась, так и ходила... зеркальце подарил... и шкатулку... а Мульке - пряников да куклу с белым лицом. Ее Мулька берегла. Кукла-то, небось, хрупкая, чуть сдави и треснет.

Да, подарки он делал хорошие.

Правда, после принял стопочку и озлился, и ткань эту на клочья подер, а мамку опять побил, но не сильно...

Мулька выбралась из-под лавки да на подоконник влезала, прижалась к грязному стеклу.

Дымом тянет, а вот чтоб разглядеть чего, так ничегошеньки не видно. Окно не откроешь, намертво застопоренное. А дверь мамка заперла. Или нет? Мулька дверь толкнула. Тяжкая та, старая, на петлях провисших. Ее и не запертую поди отвори, но ничего, справилась.

Выглянула в коридорчик.

Тишиня.

Это потому как утро раннее, все девки и легли спать после долгое-то ночи. Ноне весело было, Мулька слыхала и крики, и песни, и как за стенкою стонали да повизгивали. А он не приходил...

...давно уж не приходил.

Может, вовсе не явится? Может, среди новеньких отыскал кого покраше? Нет, для Мульки краше мамки никого-то не было, но хорошо бы отыскал. Пусть ей носит свои пряники и бусы...

Она шла по стеночке, таясь скорей привычки ради, нежель из опасения.

Когда его не было, опасаться было некого.

Мульку любили.

И девки называли ее подружкой. Давали шляпы примерить. И свои бусы. И еще одна накрасила даже, правда, мамка озлилась крепко, ругаться стала и даже вцепилась Зазе в волосья. Потом помирились, обнялись и плакали.

С чего?

Не понятно.

Она добралась до лестницы и замерла.

- Смотри, Березка, он тебя вовсе со свету сживет, - это говорила Гаруна, старшая. Она уже давно не работала, но только приглядывала за девками. Она вовсе была не из царствия Росского родом, но с другого края земли, про который рассказывала, что там живут люди черные, будто уголь. И звери есть предивные, элефанты и рербюды. У одних нос длиннющий до самое земли и уши огроменные, а другие в жизни воду не пьют.

Чудеса.

Про зверей Мулька верила. А вот про людей - так не очень. Хотя у самой Гаруны шкура была темная, что загорелая. А может, и вправду загорелая.

- Будто я не знаю, - и в голосе матушки такая тоска прозвучала, что сердце Мулькино сжалось. Она отступила к стеночке.

- Уходи.

- Куда?

- Неужто вовсе некуда? - Гаруна носила диковинные наряды, возьмет ткань, обернется, и еще волосы закрутит и так, что ни одного волоска не выбивается.

А на лоб камень цепляла.

Красный.

Нет, не самоцвет, сама сказывала, что стекло сие крашеное, но все одно красиво получалось.

- Сирота я, знаешь ведь. А дядька... он меня сюда и продал... да и... куда бы ни пошла, отыщет ведь. Он любит меня.

- С этакой любовью и зашибет.

- Быть может, - голос мамкин сделался мягким да ласковым. - А может, и нет... он ведь хороший... на самом деле хороший, просто как выпьет, так и дуреет. Ревнивый...

- Себя не жалеешь, девку пожалей.

Мулька выглянула.

Мамка сидела за столиком, прижимая к лицу кусок сырого мяса. Стало быть, он все ж приходил и не в настрое, если побил. Когда? Мулька заснула? Или он не поднимался?

- Ее он не бросит. Обещал. Дочка ведь... он к магику ходил, носил кровь... и точно знает, что его... а остальное... он ведь мужчина... и какой простит, что жена... здесь... - мамка рукой обвела.

Зала пустая.

На полу солома грязная, скоро будут подметать, убирать, новую сыпать.

Гаруна следит, чтоб чисто было в ее заведении. Будут столы драить, лавки перетягивать... после полудню, зевая и почесываясь, спустятся девки снедать. И со сна, растрепанные, с размазанною краской, будут страшны.

Гаруна заставит их мыться.

И чесаться.

Особливо Жевжату, которая вечно вшей цепляет, но потому как волосья у ней густые-прегустые, такие не кажный гребень возьмет.

- Он ведь женой меня сделал. В храм свел, все по чести... а жена повинна слушать мужа своего, - тихо сказала матушка.

Тогда-то Мулька и решила, что никогда замуж не выйдет.

Будет лучше как Гаруна... хозяйкою.

...матушка лежит и стонет. Целую ночь стонала. И день, и белый с лица человек трогал ее за руки, голову ворочает и хмурится.

Человека он велел позвать.

Он тоже тут. Сел в углу, ногу за ногу закинул. Смотрит, не отрываясь. И Мулька смотрит.

Лицо у мамки и синее, и зеленое, с одное стороны спухло. На щеке кровь. На шее - лиловые пятна... лютовал крепко. А с чего?

Мамка с тем человеком только словечком и перемолвилась. Она и вниз-то за Мулькой пошла, которой не спалося и хотелось глянуть, как Заза танцевать станет. Заза долго училася, чтоб на азарскую манеру. И платье шила с шальварами... интересно же ж.

А мамка ходить не велела.

Мулька ослушалась.

Выскользнула за двери. Она б возвернулась, вот честное слово, возвернулась. Куда ей деваться-то? Но мамка завидела и следом, а тут этот пьяный ее за руку схватил... чего-то говорить стал, цветок свой совать...

Из-за него все.

И из-за Мульки... она сидела, дышать боялася. Никогда больше она не ослушается... никогда... только бы мамка ожила, только бы...

...он того пьяного увидел. И цветок. И мамку... и сразу да кулаком. Пьяному. А мамке - по лицу, но не кулаком, ладонью. Громко получилось, хлестко.

И Гаруна пыталась удержать, объяснить, а он ее оттолкнул. И мамку за волосы ухватил, потянул наверх. Мулька тоже кинулась, но ее Зара схватила. Сказала, что не на что там глядеть. И по волосам гладила. А Гаруна к себе унесла, у ней в комнатах нет ни стульев, ни стола, но лежат на ковре махонькие подушечки, на которых сидеть надобно.

Мулька и сидела.

Грызла пряника, Гаруной оставленного. И все ждала, когда мамка за нею придет. А мамка не пришла. Он явился. И молча Мульку за шкирку ухватил, поволок...

...а мамка лежит вот.

- Боюсь, - целитель разогнулся и поглядел на него... с неодобрением?

Он хмурится

Он не привык, чтоб его не одобряли.

Он всегда самый главный и никто не смеет думать иначе. Или глядеть. Мулька сжалась, дышать ажно перестала - вот сейчас как побьет целителя...

- Боюсь, - тише сказал тот. - Я не в силах помочь. Никто не в силах. У нее череп проломлен. Три ребра. Одно проткнуло легкое. Отбиты почки. И печень, скорее всего, вот-вот откажет... это чудо, что она еще жива. Единственное, что я способен сделать - это облегчить ее мучения.