Нищий с пыхтением развязал веревку и плащ сдернул.
- Здрасьте, ваше святейшество, - сказал Безликий и поклонился.
Вежливо так. Без глуму. И жрец - седобородый старец с лицом светлым, со взглядом ясным, на поклон поклоном ответил.
- И вам доброе ночи... уж не знаю вашего имени, простите.
- Безликий я. Так люди прозывают.
- А матушка как звала?
Жрец, видать, из новых, коль посмел этакий вопрос задать. Но Безликий не обозлился, ответил:
- Кто ж ее, шалаву, ведает... мы не для того вас пригласили. Уж не держите зла на человека моего. Он услужить спешил, а голова пустая. В пустой-то голове всяк знает, что дурости полно...
- Божиня велела прощать чад своих неразумных.
- От и простите его...
Старец стоял, сложивши руки. И спокоен был, и благостен... этаких Еське редко встречать доводилось. И всегда-то удивляла их готовность прощать что бы то ни было, хоть разлитые на стул чернила, хоть...
- Божиня простит, - жрец коснулся сложенными щепотью пальцами лба. - Неисповедимы пути ее. И коль привели меня в сей дом, стало быть, имеется в том нужда.
- От имеется и превеликая... дочку замуж выдаю. Единственную.
Жрец повернулся к девке.
Если и удивили его, что вид Щучкин, что клеймо на ее лбу, виду не показал. Улыбнулся приветливо:
- Рад за вас...
У нее аж щека дернулась. Не разделяла Щучка этакой радости. И Еська понимал.
- А это, - Безликий ткнул пальцем в Еську. - Жених. Счастливый...
- И вы хотите...
- Чтоб обвенчали их.
- Тут? Быть может, имеет смысл в храм...
- А разве не сказано, - произнес Безликий нарочито мягким голосом, - что всякое место в этом мире и есть храм Божинин, ибо сотворено ее волей и по ее разумению?
Жрец провел ладонью по седой бороде.
- Приятно встретить человека, который читал священные книги... и запомнил, что в них написано. Тогда, быть может, вспомнит он, что брак - есть единение душ пред лицом Божини, что не может он быть заключен против воли. И не может быть расторгнут.
- А то! Конечне, помню... Еська, ты ж не пожелаешь браку расторгнуть?
Еська подавил тяжкий вздох и покачал головой.
- Ей такое и подавно в голову не придет...
- И по доброй воле? - жрец прищурился.
- А то как же...
Старик повернулся к Еське. Глаза его были прозрачны, как вода в лесном озере. И голова закружилось, повело вдруг. Исчез смрад подземельев, но пахнуло свежестью леса, хвоей и сырой землей, первоцветами, ключом тем, который пробился сквозь каменную подложку поместья...
Пить захотелось со страшною силой, но не всякой воды, а студеной, от которой зубы ломит и горло першит. Чтоб и сладкая, и горькая была. Захотелось.
...и отпустило.
- Что ж, - старик глядел уже на Щучку. - Если так... будь по вашему.
...обряд не занял много времени.
Глава 9. О знаниях всякоразных и пророчествах
Глава 9. О знаниях всякоразных и пророчествах
- ...черноягодень надобно сымать еще недозревшим. Аккуратно поднимаем лист, ягоду берем двумя пальцами, - Марьяна Ивановна показала, как надобно оную ягоду брать. - И бережно, но крепко. Раздавите - только пальцы зазря перемажете.
Егор крякнул.
У него-то руки, даром что боярские, а не приученые ягоды рвать. И недоспелая, тугая еще ягодина лопнула на раз. Потек по пальцам едкий черный сок. Вопьется, въестся намертво. Я по себе ведаю, его ни мылом, ни щелочью, которою одежду стирают, ни иным каким способом не вывесть. Будет держаться седмицы две.
- ...и неспеша скручиваем. Скручиваем, я сказала! - Марьяна Ивановна хлопнула Ильюшку по плечах тоненькою веточкой. - Чем ты слушаешь?
- Извините, - Ильюшка тоже пальцы грязные платочком отер. - Не выходит...
Еська молча подкинул на ладони сорванную ягоду. И выбрал-то, ирод, потемней, почти спелую. Этакую снять не у каждого выйдет.
Я от не рискну.
Да и... зачем? Пользы-то в ней чуть, одна горечь осталась. Черноягодень - растения хитрая, с норовом, хоть и полезная дюже. Зальешь сушеные ягоды варом и выйдет компота черная, что деготь, горьковатая, зато от одного глоточку сил прибудет и немало. Плеснешь такой на рану - и кровь остановится.
Промоешь иную, старую, загноившуюся, и зараза отступит.
Нет, на это, вестимо, к слову надобно еще сил приложить, да иных травок добавить, но все одно... только вот, как уж говорила, норов у черноягоденя нехорош. Соберешь ягоды до срока - и потравишься с этакого компоту, ибо ядовитый он зело будет. А ежель не потравишься до смерти, то животом точно маяться долго будешь. Соберешь уж спелые, так их только на компоту... да не такую, которая лечит, но обыкновенную, ягодную. Сил у травы не останется.
- Охламоны, - вздохнула Марьяна Ивановна, складывая ягоды в махонькую корзиночку. Она-то ловко собирала. Одной рученькой веточку тонкую придерживает, а другою - обскубывает. Ягодку за ягодкой.
И говорить при том говорит.
- Думаете, к чему вам, таким грозным, наука моя...
Емелька к ней ближе пересел, там, где черноягодень рос особо густо. И цвел же ж. Густая его аромата манила пчел, шмелей. Летали, гудели, и мне от их гудения неспокойно было. Все мнилося, что в волосья вобьется.
От будет радости.
А Емелька ничего, сидит, собирает. Не так споро, как Марьяна Ивановна, но старательно. Ягодку за ягодкой. У него уже и дно прикрылось в корзинке.
У Егора - пусто.
У Евстигнея - две махонькие зеленые ягодки одна за другою гоняются, а он сел в зарослях малинника да вперился взглядом туманным в колючие ветки. Внове видит чего, а чего - сам не ведает.
Лойко пальцы грязные обсасывает. Это он зазря, буде ныне с черным языком гулять.
- ...а я вам так скажу, что в Акадэмии, конечно, на каждый ваш чих по целителю сыщется, - Марьяна Ивановна на царевичей будто бы и не глядела, меня и вовсе не примечала и была такая... спокойная. - И конечно, они и без вас знают, когда и какую траву собирать. Но может статься так, что окажетесь вы в месте, где целителей нет, и травников, и никого-то, кто в деле лекарском разумеет...
Еська уже почти полную корзину набрал. И притомился, а может и наскучило ему нехитрое это занятие. Сел на траву, ноженьки скрестил, ромашку сорвал и в роту сунул.
Сидит.
Обсмактывает стебелек.
Усмехается.
Только как-то... неспокойно? А с Марьяны Ивановны глаз не сводит, хоть и глядит будто бы не на нее даже, а вбок, но все одно не сводит. Я-то чую.
И она чует.
- И что тогда?
- Тогда? - Елисей спелую ягоду снял и в рот сунул. Зажмурился. И я зажмурилась, потому как в компотах черноягодень хорош, а вот сорви так - кислый, что яблоня-дичка недоспелая, и вяжет. Но, может, волкам в том и особый смак? - Тогда, полагаю, у нас не будет времени заниматься сбором ягод, и уж тем более сушить их и зелья готовить.
Ерема брата за рукав дернул.
А Марьяна Ивановна засмеялась.
- Верно говоришь, царевич... не будет... а потому гляди-ка сам...
Марьяна Ивановна вытащила иглу длинную да по ладони провела, кровь отворяя. Высыпала та алым бисером, и Елисей встрепенулся. Еська и тот ромашку выплюнул, приподнялся, чтоб лучше видно было. Марьяна ж Ивановна ягодку в пальцах раздавила и капелькою соку на ладонь капнула. Прошептала слово... а я не расслышала, какое. И кулак сжала.
А когда разжала, то и рана сгинула.
Как не было.
- Любопытно, - заметил Иван. - А... разве это не опасно, с сырой силой работать?
- Глазастый, - Марьяна Ивановна произнесла это с усмешечкой, да показалась та мне недоброю, будто бы попрекала она Ильюшку за этакую глазастость. - Сырая сила... что ж, порой ничего иного не остается. А ты, боярин, будь добр, раз уж столь разумен, скажи, чем сырая сила опасна?
- Откатом.
- Нет, боярин, - Ильюшку Марьяна Ивановна именовала именно так, и не понять, с насмешкою ли, аль всерьез, - ты сначала сказывай... что есть сырая сила?