Тоньше.
Волос темен, кожа смугловата, глаза темные посверкивают...
- Доброго дня, боярыни, - Арей поклонился.
Девки, которые сопровождали невесту с сестрой, в отдалении замерли. И старушка-нянька с ними. Стоит. Губы поджала. Руки на груди сцепила. Глядит с неодобрением, мол, где это видано, чтоб девице молодой да с женихом до свадьбы встречаться?
Непорядок.
И смех. И слезы. Слезы застыли в глазах невесты... как же ее звать-то? Любляна? Любава? Любомира? Как-то так... забыл.
Неудобно получится. Надо будет спросить Ильюшку. Потом. И сказать, что здоровы... во всяком случае глядятся таковыми.
Или нет?
Невеста не ответила.
Взгляд потупила. Присела на саксонскую манеру. Разогнулась.
- Моя сестрица премного рада видеть своего будущего супруга, - молвила младшенькая, старшую за руку взявши.
- И я... рад...
- Она безмерно благодарна царице-матушке за возможность встретиться с человеком, которому обещана в жены... - младшенькая говорила быстро и громко, и каждое произнесенное слово ключница встречала одобрительным кивком. Дескать, так и надобно. - И воочию убедиться, что человек этот преисполнен всех мыслимых достоинств.
- А немыслимых? - не удержался Арей.
Губы старшенькой дрогнули.
- И немыслимых тоже, - серьезно ответил младшая. - Моя сестра слишком скромна. И потому не смеет говорить с женихом сама, это в высшей степени неприлично и может плохо отразиться на ее репутации...
- Я понимаю.
И вправду ли скромна?
Или в ином дело? В том, что онемела она от страха и обиды? Кто он таков, чтобы к царевой племяннице свататься? Никто.
- Здорова ли она?
- Совершенно здорова, - младшая взяла старшую под руку. Так и пошли по дорожке. Впереди Арей, а за ним обе сестрицы.
Дошли до лавки.
Младшенькая старшую усадила, а сама за плечом стала, не то охраняя, не то успокаивая. А ведь здоровой его невестушка не выглядит.
Синева под глазами.
И взгляд растерянный, если не потерянный.
- Моя сестрица, - младшая погладила старшую по плечу. - Всю ночь не спала, волновалась... встречу предвкушая.
Та вздрогнула.
Сжалась, точно Арей ее бить собрался. Вот не было беды.
Он присел на лавку, что заставило старуху-надсмотрщицу сильней губы поджать, но с места она не сдвинулась, даже когда Арей невесту объявленную за руку взял.
Холодна.
И пульс неровный. Может, и вправду переволновалась девка? Слезы там лила, горевала о жизни своей загубленной.
- Я могу чем-нибудь помочь? - спросил Арей.
И дрогнули белые губы. Показалось, вот-вот расплачется несчастная. Вцепится в руку, попросит забрать ее из терема царского... и что тогда?
- Спасибо, - встряла младшенькая, глядя на Арея сверху вниз с насмешечкой. - Но чем вы нам помочь можете?
- Брату вашему...
- Брату?
Лицо исказилось уродливой гримаской.
- А разве есть у нас брат?
Арей растерялся.
- Брат нас бы не бросил... а он уехал. Оставил на попечение царицы-матушки, да продлятся ее годы... - сие было сказано громко, для старухи, которой явно на месте не сиделось, да вот беда, царское слово нарушить она не смела, вот и топталась, тянула морщинистую шею, силясь выглядеть чего запретного. - И ни словечка... ни разу не явился... неужто его прогнали бы? Нет, сам не захоотел...
- Перестань, - голос у невесты тихий, что шелест листвы.
- Отчего же? Мы ведь писали ему, звали в гости... и матушка приглашала, а у него отговорки одни... учеба и учеба... кому нужна его учеба? Важнее нас с тобой? Нет, дорогая, - она присела и взяла сестрину руку, сжала легонько. - Пора уже привыкнуть к простой мысли, что никому-то мы с тобой не нужны. Кроме нас самих... и вот жениха твоего. Хороший ведь жених, правда? Матушка не обманула... обещала молодого и красивого. Вот стоит. И молодой. И красивый.
И глянула на Арея снизу вверх. Скользнул розовый язычок по губе.
- А еще магик...
Почему-то Арей вздрогнул.
Странно.
С чего б ему девок бояться, а поди ж ты...
Глава 8. Про рынок и народ лихой
Глава 8. Про рынок и народ лихой
Большой рынок никогда не спал, день сменялся ночью, а жизнь - жизнью.
Первыми закрывались богатые лавки на Белом ряду. И торговцы, наблюдая за суетою холопов, что спешили убрать выставленные на улицу ткани ли, приправы ли, украшения иль иной богатый товар, степенно раскланивались друг с другом. Иные и словечком перекидывались, жалуясь, что не тот ныне торг пошел. Товар дорог, покупатель беден да придирчив...
Суетились приказчики.
Запирали окна, проверяли засовы на ставнях...
После наступал черед лавок попроще и поплоше. Последними запирала дверь лавка старьевщика, что ютилась у самое стены, опоясывавшей Торговую слободу. Еська, если б кто спросил, мог бы рассказать и про двери дубовые, крепленые не только железом, но и словом заветным. И про подвалы, в которых сыскалось местечко не только потертым хомутам ...
И про стену.
И про ход в той стене.
И, быть может, про людей, которые этим ходом ходить не брезговали.
Про царя городского, Безликого, во власти которого не земля, но подземелья. Про верных его опричников, в рванье ряженых, веревками гнилыми опоясаных... да только разве ж можно говорить о таком? Пусть корона царская не из золота да вместо каменьев в ней галька речная, пусть склоняют головы пред Безликим кривой да хромой, пусть немой его славит, а незрячий малюет портрет...
Но откроешь рот - услышит глухой.
Скажет безногому, а там и безрукий за гвоздь возмется, подберется в толпе да и всадит в бок мягкий, в самую печенку...
...нет, иные тайны и братьям доверять не след было.
Еська с легкостью взобрался на крышу крохотной лавчонки, что ютилась меж двумя клетушками. В одной куры кудахтали, в другой возилось нечто темное и на редкость вонючее, возможно, что и человек...
Еська прислушался.
Тихо.
Вдали искрою рыжей виднеется факел. Прислушайся - и услышишь, как перекликиваются стражники, впрочем, дальше Белого ряда они не заходят.
И Еська скатился на землю.
Тихо.
Спокойно.
Только обманчиво это спокойствие.
...слева пахнуло сыростью, никак приоткрылось тайное окно. А кого впустило иль выпустило - не Еськино это дело.
...справа треснула ветка под ногою... и кто-то зашипел, выругался. И смолк. Знать, молодняк вывели. У Еськи сперва тоже не выходило ступать бесшумным, кошачьим шагом.
- Кто? - девка вынырнула из темноты, лядащая и хворая, судя по гнилостному духу, перебить который не могло и розовое, никак краденое, масло.
И вправду, кто?
Местечковая шлюха, что только глядится грозною?
Иль бессловесная, преданная служка Безликого?
- Меня ждут в Темном доме, - Еська разжал кулак, и в лунном свете блеснула серебрушка с обрезанным краем.
- Так уж и ждут? Повернись.
Он подчинился, хотя мог бы сломать девке руку.
Или нос.
Впрочем, нос ей уже ломали. Некрасивая. И не потому, что тоща и грязна. Нет. Черты лица остренькие, глаза злые.
И клеймо на щеке горит.
Значит, не шлюха. Шлюх секут, да и то без особого старания. Клеймят убийц.
- Ждут, - повторил Еська, глядя в черные девкины глаза.
Сами по себе темны? Иль привыкла зелье дурное жевать? Если так, то плохо... зелье разум выедает.
- Страшно? - девка подвинулась ближе.
Нет, розами от нее пахло сильней, чем гнилью. И зубы целые. Редкость. На каторге таких от, наглых и бойких, учат... и зубы выбивают первым делом, чтоб не кусались.
Еська знает.
- Нет, - ответил он. - Говорить станем? Или поведешь?
Она схватила монетку с ладони, прикусила и сплюнула.
- Ничего... придет время, и сниму твою шкуру, - пообещала она, но ржавый обманчиво тупой нож от лица убрала.
Шальная.
Такие с малых лет Мораниной дорожкою идут. И пусть доводит она до петли, а все одно не отступятся, не свернут... но скажи - и вспыхнет сухою осеннею листвой.