все-таки закричать?

Кровь молотила по затылку. Позвоночник сковало нерешительностью.

А дыхание Карта пахло копченостями и хмелем.

Он тронул пуговицы на моей куртке. Коленом вжался в живот, выбив дыхание.

Инстинкты были обострены до предела.

И вдруг я услышала шаги…

Разве могла я знать, что тем, кто спасет мою шкуру, окажется старый знакомый? Белобрысый из верхних! Ну надо же!

Он-то тут как очутился?..

Впрочем, как выяснилось впоследствии, не таким уж он был и говнюком. Нормальный мужик, с придурью, с манерностью некой, которой завались у верхних, но вполне себе адекватный.

А еще он как полный придурок выкупил жизнь той, что стащила его кольцо! Кому расскажешь – засмеют.

Ненормальный. И имя у него тупое.

Но Иттан был теплый, а мне, мерзлячке, дико не хватало тепла. Особенно – здесь. А главное – он тоже пообещал мне защиту. И лучше я буду спать с белобрысым магом, чем с Картом. Сыграю на эмоциях, изображу несчастную дурочку – Иттан поверит и поможет.

Утро наливалось алыми красками, и с улицы вкусно пахло скошенной травой.

Заплутав в переплетениях казарм, я выбрела-таки к библиотеке. И – хвала богам! – та была открыта.

Ничего себе!

Присвистнула от восторга.

Столько разнообразных книг я в жизни не видывала, да еще на стеллажах, а не валяющихся абы как. Какие-то названия были знакомы, значения других я не понимала, как бы ни вчитывалась.

Меня волновала любая книга, в которой были бы Слова. Но на пожелтевших, а кое-где и изорванных страницах не сыскалось даже близко похожего на то, чему когда-то давным-давно папаша – тогда еще не пьющий и редко играющий в кости – пытался меня обучить. Помнится, он, тыкая пальцем на строчку, рассказывал:

– Все вестницы нашего народа обучены Словам, и в тебе есть задатки, чтобы научиться различать их. Твоя бабка была вестницей, понимаешь?

– Что это такое? – вопрошала я, ерзая на стуле. – Магия? Я попаду в академию?

В дни, когда мамаша выводила меня из Затопленного города наверх, я видела академию, стоящую на вершине холма, и представляла, как ступлю в двери, как обучусь какому-нибудь волшебству и заживу себе припеваючи.

– Это магия, но она струится внутри тебя, – поправлял папаша. – Слова направляют нас по верному пути. Ты читаешь между строк. Наш народ всегда был мудрее прочих, именно потому боги разрешили нам видеть в книгах чуть больше, чем видят другие. Тому, кто обучен читать Слова, покорится весь мир. Видишь ты их тут?

Иногда я взаправду различала нечто среди малознакомых букв, и тогда мне приходилось проговаривать увиденное, повторять его по слогам. Но ни в коем случае не вслух – Слово пугалось, как смешной таракан, если его произносили при ком-то третьем, даже папаше. Буквы расползались, теряясь в строчках. Разумеется, через несколько минут я забывала то Слово, которое читала, – в детской голове не держались ненужные ребенку вещи. Что толку мне было от этих Слов? А папаша огорчался, бубнил, что если уж Слово заговорило, то нужно его запомнить и сложить в цепочку, чтобы потом составить предложения.

Ну а потом папаша запил, спасаясь от несправедливости в стакане с разбавленной водкой, и о Словах более не вспоминал. И я о них позабыла: когда до одури охота кушать, об ином думать не получается.

Теперь же я обложилась книгами с верхней полки первого стеллажа (лучше смотреть по порядку, чтобы не запутаться), листала их, но не находила ни единой буквы, которая загорелась бы, заставила бы обратить на себя внимание.

Бесполезно. Солнце высоко поднялось над гарнизоном, и первый колокол оповестил о завтраке.

Что я делала неправильно?

Злые слезы подступали к глазам. И когда первая слезинка, скатившись по щеке, рухнула на страницу, внизу той высветилось золотым. В глазах начало рябить; текст расплылся, чтобы собраться воедино. Внутри меня что-то зажглось, и я прочла простое: «Рана». И тотчас почувствовала опустошающую усталость, словно одно Слово высосало из меня весь дух.

Я отложила книгу, потерла кулаками глаза.

Позже я продолжу вчитываться. Ослепну, но не сдамся.

А сейчас меня ожидает хозяин Дома утех.

* * *

Без аппетита я впихнула в себя вязкую, скрипучую на зубах кашу. Голодная жизнь научила простому правилу: предлагают – бери и не выпендривайся. Следуя этому же правилу, я умыкнула из столовой ложку. Нутром чуяла – пригодится.

Дом утех, одноэтажный, сложенный абы как, был по-солдатски прост и пуст: общая зала ожидания, дверь справа, ведущая в жилые помещения, да с десяток комнатушек, где по вечерам девушки обслуживали клиентов. Утешительницы изредка выбредали наружу: одинаково понурые, неразговорчивые, одетые в наглухо закрытые платья из грубой ткани. И чем тут наслаждаться? Продажные девицы в трущобах и то аппетитнее, у них хотя б от дурманящих трав глаза блестят да тела зазывно изгибаются. Эти же производили, мягко говоря, удручающее впечатление. Со мной не здоровались, не глядели даже в мою сторону, будто я была не одной из них, а чем-то посторонним, нежелательным.

Мне велели ждать у входа, но я не удержалась от соблазна заглянуть за одну из дверей.

Кровать, стул, и все. Ну, правильно, а большего и не требуется. Окна занавешены красными шторами, оттого в комнате затаился кровавый полумрак. Я, отдернув шторы, впустила солнечный свет, и тот высветил желтым все трещинки, неровности. Пыль, осевшую серым саваном. Залатанное белье с въевшимися пятнами. Всю таинственность комнатушка разом потеряла.

– Вот ты где, – донеслось с порога. – Нравится?

Мужчина был плюгав, несимпатичен, а верхнюю губу его украшала жирная бородавка, похожая на мохнатую муху. Но он так приветливо улыбался, а у глаз его плясали лучики морщин, что казался приятным. Не злым.

Может, с ним удастся договориться?..

– Терпимо, – сказала я, занавешивая окна.

– Не против пообщаться в более душевной обстановке?

Видимо, даже хозяин не считал Дом утех чем-то приятным, потому как вывел меня наружу. Погода располагала: солнце слепило, но не жарило; по небу плыли молочные облака, и в их очертаниях проглядывались самые нелепые вещи. То скачущая лошадь, то человеческий профиль, то куча чего-то, что напомнило мне, напрочь лишенной фантазии, навоз. Хозяин взял меня под ручку – не нагло, а скорее вежливо, как в верхней части Янга надушенные мужчины ходят с женщинами в пышных платьях. Но мне не нравилась бесцеремонность чужого касания, потому я ерзала и нервно вела плечом.

«Привыкай», – говорила самой себе.

Если он почует неприязнь – ни за что не войдет в положение.

– Не волнуйся, Тая, – сказал хозяин, спрятавшись в тени молодой яблони, которая невесть как очутилась посреди гарнизона. – Твою подноготную я уже выведал. Кража? М-да, неужто нынче за столь смешные преступления симпатичных особ готовы навеки упечь в каменную клетку?

Я слушала вполуха, а взгляд зацепился за бородавку, которая двигалась, когда хозяин открывал рот.

– Хорошо, что ты прибилась к нам, уж я своих девочек в обиду никому