Она медленно подняла руку и дотронулась до цветка. Лепесток развернулся, словно только этого и ждал, вспыхнул живым огнём, растекаясь вокруг и окутывая всё дымкой, и звуки отступили куда-то на задний план, утонули в ней, и танцующие пары растворились, оставляя лишь силуэты.
— Я могу рассчитывать на один танец? — услышала она сначала голос, а потом он появился из дымки.
Сердце сладко замерло.
И она не может сказать «нет». Вернее… она очень хочет сказать «да».
Он взял её руку, слегка сжал, лаская нежную кожу между пальцами, и, приложив к груди, накрыл своей ладонью. И другая рука легла на талию, притянула так, что между ними почти не осталось воздуха . Иррис безвольно подалась навстречу, попадая в плен его магнетического притяжения, в озеро живого огня, который, взметнувшись, охватил её всю, забираясь под платье, растекаясь по коже и испепеляя сомнения и страхи.
— Я не верил, что ты согласишься, — тихий шёпот, и губы чуть касаются мочки уха, совсем чуть-чуть, но это не случайное прикосновение.
И воли больше нет. Она исчезла от его дыхания и этого жаркого шёпота, как туман исчезает под первыми лучами солнца.
Что же ты делаешь, Иррис?
Но ведь это только во сне!
Его пальцы прошлись вверх по шнуровке платья, дотронулись до шеи, убирая выбившийся локон, и снова спустились вниз, медленно проведя по обнажённой спине между лопатками. Живой огонь падал на её кожу каплями тёплого мёда, и там, где он таял, впитываясь и растворяясь в крови — она вспыхивала и пылала, желая только одного…
Прикоснись ко мне!
Прикоснись ещё!
Пальцами, губами, ладонями, всем телом…
И они так близко, так неприлично близко друг к другу для простого танца…
А это танец?
Да.
Где-то за этой дымкой всё ещё шумно играет музыка, слышится смех и шипение фейерверков, а они как будто одни, как будто в ещё одном сне внутри этого сна, они едва передвигают ноги, потому что каждое движение заставляет отрываться друг от друга хоть на миг, а они не хотят отрываться.
Он прижался щекой к её щеке, и это прикосновение тоже не случайно, и провёл вверх к виску и вниз, наслаждаясь этим мигом, и она не отстранилась, лишь закрыла глаза и позволила его дыханию обжигать, а губам сводить с ума, касаясь снова шеи за ухом, совсем, как в прошлый раз. И как в прошлый раз запрокинула голову, отдаваясь этим поцелуям…
В его руках она, как восковая свеча, мягкая и податливая… Она тает, теряя силу воли и последние доводы рассудка… и всё, чего хочет сейчас, чтобы он не останавливался…
А ещё…
Она хочет коснуться его сама…
По-настоящему… И не этой шёлковой рубашки…
Почувствовать жар его кожи…
Сердцебиение…
Желание…
И, забыв о приличии, её рука сорвалась с плеча вверх, ослабляя шёлковый галстук и такую ненужную пуговицу, забралась под воротник и жадно прижалась, лаская шею, а за ней и вторая рука.
И его лицо так близко…
Поцелуй меня! Поцелуй как тогда, на озере!
И это уже не танец…
Совсем не танец.
Потому что она путается пальцами в его волосах, притягивая его к себе ещё сильнее…
Сегодня она смелее, чем в прошлый раз…
— Остановись… На нас же смотрят, — шепчет обречённо почти в самые губы.
— А если бы не смотрели?
— Альберт… Альберт…
Она проснулась резко, от того, что услышала его имя. Услышала, как она сама во сне произносит его вслух и вскочила.
Всё тело пылало и ныло, горели губы, пересохло в горле и руки дрожали. Сердце билось, как сумасшедшее, и желание сводило всё внутри едва ли не судорогой. И жажда эта была невыносимой настолько, что хотелось снова нырнуть туда, в этот сон, и остаться там, не останавливать его и себя и утолить эту жажду его руками и губами.
— О, Боги! — прошептала она хрипло и бросилась к кувшину с водой.
Вылила в чашу и погрузила в неё руки, плескала в лицо, на шею, на грудь, пытаясь погасить этот огонь, и в итоге вылила на себя всю воду. Распахнула окна. Горячие ступни холодил гранитный пол, но она не чувствовала этой прохлады.
Что же это за наваждение такое! Что с ней делает эта треклятая связь?
Внутри неё бушевал вихрь, огонь и ветер кружились, сплетаясь в сухой степной пожар, и он шёл сплошной стеной, сжигая всё на своём пути.
— Да что же ты со мной делаешь этой магией! — воскликнула она уже вслух, чуть не плача. — Ненавижу! Ненавижу тебя!
Как же так можно — ненавидеть и желать так сильно!
Схватила вазу с розами и изо всех сил швырнула её в камин. Ваза разлетелась вдребезги, но этого было мало. Она швырнула туда же кувшин и фарфоровую чашу, и часы, и какую-то мраморную сову с жёлтыми глазами, и остановилась только тогда, когда в дверях появилась перепуганная и заспанная Армана.
— Божечки! Миледи! Что же вы творите? — глаза служанки округлились.
— Платье мне, живо! — хрипло воскликнула Иррис. — Для верховой езды!
Стража едва успела расступиться. Им не понадобилось даже открывать ворот, потому что лихая всадница с арбалетом просто перемахнула через невысокую живую изгородь и помчалась галопом по дороге в сторону гор.
Глава 25. Дуэль
«…и идея эта с Хейдой, уж поверьте мне, Учитель, глупая. Но разве Альберту что объяснишь? Сам ухлёстывал за ней — теперь страдает, что Иррис его видела за этим занятием. И разозлилась она не шутку, скажу я вам, весь двор в щепки разнесла, как он сказал, я удивился — откуда только такая сила? И чего она злилась? Я ему сказал — иди и объяснись, но он твердит одно — зачем ей его объяснения, друзьям объяснения ни к чему. Гордый он, сами знаете. И злой стал, как собака. Наорал на Хейду, и все его старания пошли прахом. Я уже его и ослом называл, и идиотом, но как-то всё оно бесполезно, он ведь только соглашается, а толку чуть. И хоть нехорошо так говорить, но уж я тут подумал задним умом, что следовало бы ему сгрести в охапку свою Иррис и умыкнуть, увезти куда подальше, как тавраки делают. Она, конечно, расстроится сперва, но потом смирится и будут они счастливы. Или бы уехал сам, ведь с глаз долой — из сердца вон. А он только рычит на меня за мои советы да ходит вокруг неё, как зверь привязанный, то одну глупость придумывая, то другую.
Вот сейчас мы пойдём взламывать какой-то сейф в кабинете его отца, как тати ночные — тайно! И это тоже идея глупая, потому как будут у нас потом неприятности из-за этого. Как будто мало ему, что вся родня его ненавидит! Но, сами понимаете, что мои увещевания — не в коня корм…».
— Твоих писем, Цинта, хватит, чтобы камин топить каждую неделю. О чём можно столько писать? С какой ноги ты встал и на какую наступил? Хотя почтарь, наверное, свечку ставит в Храме за твою словоохотливость, — Альберт заглянул через плечо, но Цинта закрыл письмо рукавом.
— О погоде пишу, мой князь, и ценах на жемчуг. И нехорошо это, в чужие письма подглядывать, уж сто раз тебе говорил!
— А это что? — Альберт взял со стола четыре конверта.
— Это Армана попросила отправить письма леди Иррис, раз уж я всё равно пойду с почтой.
Альберт отошёл с ними к окну. Распахнул створки, впуская солнце и свежесть раннего утра.
— Мой князь, ты что это такое делаешь? — воскликнул Цинта, вскакивая и пытаясь выхватить конверты.
Но Альберт уже разломал печать одного из писем, практически растерзав конверт, и принялся жадно читать.
— Владычица степей! Да как же ты можешь так, Альберт! Совсем, что ли, стыд потерял! — Цинта пытался выхватить письма, но железная хватка князя остановила его руку, и сжала словно в клещах, не давая приблизиться. — Совести у тебя совсем нету!
— Нету, Цинта, нету, — пробормотал Альберт, не отрываясь от бумаги.