Учитывая обстоятельства!
Она снова едва не разрыдалась.
Свадьба через три дня… Боги милосердные, дайте ей сил! Поскорее бы всё это закончилось. Возможно… когда… разорвётся связь, ей станет легче…
Она ведь этого хотела?
Только почему-то она не была в этом уверена. Ни в том, что ей станет легче. Ни в том, что она хочет потерять эту связь.
— Хорошо, — она подняла на него уставший взгляд, — наоборот, я рада, что будет скромная церемония. Давай вообще обойдёмся без торжеств… даже… потом?
— Я сделаю, как ты скажешь, — Себастьян снова поцеловал её руку, — ты можешь не думать об этом сейчас. Позже, когда… сама захочешь, мы проведём торжества так, как скажешь.
— Спасибо.
Себастьян хотел поцеловать её в губы, но она отвернулась со словами:
— Прости, я устала.
Она хотела спросить об Альберте, но так и не смогла. Лучше не знать. Так есть хоть капля надежды…
А ночью ей приснился странный сон.
Уже перед рассветом, когда небо посерело и над горизонтом едва подёрнулось розовым, Иррис проснулась. Лежала в какой-то дрёме между сном и реальностью, когда сновидения ещё имеют силу, но уже не имеют власти. Когда сон приятен, потому что ты знаешь, что это сон. Но реальность просочилась, привнеся с собой горечь утраты, Иррис мысленно вернулась в оранжерею, туда, где они виделись последний раз, воскрешая в памяти эту встречу.
Фонтан, грустная нимфа и лебеди, склонившие головы к воде, и она стоит в ожидании, теребит веер…
Иррис увидела огненный цветок. Не цветок — бутон, пульсирующий в мягких сумерках под стеклянным небом оранжереи, и от него шло тепло, то самое тепло…
Она стояла перед ним, а он будто парил в воздухе и манил. Коснулась лепестка рукой, и лепесток отделился от бутона, развернулся, обволакивая живым огнём...
— Иррис! — услышала знакомый шёпот, почти над ухом, и вздрогнула во сне.
Чьи-то пальцы дотронулись до её шеи сзади, и она застыла на месте. Нежно погладили, едва касаясь, а затем медленно спустились вниз, оставляя дорожку пламени на коже. Замерли на мгновенье. Осторожно провели по ключицам, заставив задрожать от предвкушения, и тёплые ладони накрыли плечи, чуть сдвинув тонкие бретельки платья…
Она знала, чьи это руки. Это тепло она не могла спутать ни с чем.
И стояла, словно в трансе, словно под гипнозом, не в силах пошевелиться и желая только одного — чтобы он прикоснулся губами...
— Ты позвала — я пришёл, — тихий шёпот у виска, и дыхание опалило кожу, а затем его губы коснулись шеи, прямо за ухом.
Он поцеловал её снова, медленно и нежно, спустившись чуть ниже, и ещё ниже, вслед за руками. Заставив и без того зыбкий мир сновидения закружиться. И каждый поцелуй отдавался гулкими ударами сердца, вынуждая судорожно ловить губами воздух, запрокинуть голову, ощущая прикосновение его щеки к своей, и прижиматься к ней, впитывая тепло…
Его ладони скользнули вниз по рукам, коснулись её ладоней и пальцы переплелись…
Иррис металась на кровати, сжимая подушку и скомкав одеяло, она хотела проснуться и не могла себя заставить это сделать. А тело жгло огнём, пылали губы, ощущая пульс, и его прикосновения были так реальны и так желанны, что хотелось почти кричать.
Она и проснулась — от собственного хриплого дыхания, и поняла, что лежит, обхватив себя руками за плечи, подтянув колени почти к подбородку.
Боги милосердные! Что с ней такое?
Она вся горела, как в лихорадке, дышала часто, и желание стянуло всё внутри тугим узлом, разлилось под кожей, так, что до неё было не дотронуться.
Иррис вскочила с кровати, почти добежала до окна, распахнула его, подставив лицо влажному утреннему бризу. Дождь закончился, серая громада туч лениво ползла на запад, и горизонт был чист, а на востоке небо налилось алым.
Что это за сон такой?
Такой реальный, такой явственный, словно кто-то забрался в её голову, прочёл её мысли, и уловив её желания, сплёл это сновидение. Но кожа до сих пор ощущала его прикосновения и его тепло…
Это… наваждение! Нет! Она не желала этого! Она не должна этим наслаждаться!
Но она наслаждалась. Вопреки разуму и воле, вопреки рассудку. И понимала, что на самом деле только что, лёжа в постели, она и правда желала этого…
…и это… было ужасно!
Иррис дрожащими руками натянула костюм для верховой езды, завязала волосы в узел, схватила арбалет, стрелы и выбралась тихо через балкон. Спустилась осторожно, так, чтобы не разбудить охрану. На конюшне в такую рань ещё никого не было, она нашла своего коня и сама оседлала.
Стража на воротах пыталась её не пустить, объясняя, что так рано, одной, без сопровождения, без разрешения…
— Если вы не хотите получить стрелу в лоб, то лучше откройте ворота! — воскликнула она.
Нацелила арбалет на одного из стражников и добавила:
— Я очень метко стреляю! — и тут же выпустила стрелу, пригвоздив к стене верёвку от сигнального колокола.
Ворота открылись.
Она гнала коня по дороге, сама не зная куда. Куда-то в сторону гор меж узловатых оливковых деревьев и апельсиновых рощ, умытых вчерашним ливнем, по огромным лужам и грязи, так, что комья земли летели из копыт во все стороны. Она бежала от своих желаний, надеясь, что ветер и свобода избавят её, наконец, от того, что она не хотела чувствовать. А ветер бил в лицо, трепал волосы, забирая себе весь её жар, и, казалось, впервые, за долгое время ей по-настоящему стало легче.
***
— О чём ты только думала, Иррис! — Себастьян задавал свой вопрос уже который раз. – Уезжать вот так, никого не предупредив, без охраны! Тебя только что пытались убить!
Но Иррис лишь пожимала плечами и отвечала:
— Я делала так в Мадвере. Ты же помнишь.
— Но мы не в Мадвере! И это… это же просто неприлично!
— Я знаю, что мы не в Мадвере. Но, если ты помнишь наш с тобой разговор на берегу, ты ещё сказал, что я плевать хотела на приличия! — ответила Иррис упрямо. — Так что я всё равно буду так делать.
— Ну и что это за капризы? — Себастьян посмотрел на неё, склонив голову. — Ты же понимаешь, что здесь нельзя поступать так, как ты привыкла в Мадвере?
Ответом ему был только упрямый взгляд синих глаз. А ещё растрёпанные волосы, румянец на щеках и одежда покрытая грязью почти до пояса.
Она не станет извиняться. К демонам всё!
Её искали, кажется, всем дворцом. Снарядили погоню — стража у ворот видела, в какую сторону она поехала, а на влажной от дождей дороге её нетрудно было найти по следам. Нашли. На вершине холма в десяти квардах от дворца, там, где стоял большой айяаррский драйг — витой ритуальный столб. Ветер трепал её волосы, штаны и подол юбки наездника были в грязи, а она как будто счастлива. Стояла, жадно глядя куда-то на горизонт в сторону моря.
— Ты же понимаешь, что я переживал за тебя? — Себастьян взял её за руки. — Пожалуйста, не делай так больше! Не уезжай без охраны!
— Куда я денусь! Обратно меня только что не в клетке везли! — воскликнула она, потирая пальцы.
Вместе с Себастьяном приходил и Гасьярд. Снова задавал странные вопросы, уколол ей палец и взял каплю крови, сказал, что для подготовки свадебного ритуала. Но вот руку её держал очень долго и разминал ей пальцы, как-то слишком старательно, будто гладил, так заботливо, что в итоге она сказала, что не боится уколов, и после того, как всё закончилось, быстро выдернула руку.
— Ты же понимаешь! Это для твоей же безопасности!
— Хорошо. Больше не буду, — ответила она, не слишком-то себе веря.
Но так было проще всего — согласиться.
Ей и правда стало легче. Нет, ей не удалось вырвать из груди эту боль, но хотя бы получилось выбросить из головы мысли о ночных поцелуях. Жаль только не смогла доехать до берега, до обрыва, и постоять на самом его краю…
Пожалуй, теперь она вернётся к своим мадверским привычкам. К демонам все приличия, к демонам этот дворец и всех этих змей! Она будет уезжать, когда захочет и куда захочет, и с этого дня будет делать это почаще. Она будет делать то, что считает нужным, и Себастьяну придётся с этим смириться.