Но Альберт почти не слышал этого. Он вообще почти ничего не слышал.

Он смотрел на гору, чувствуя, как вместе с этим дымом и пламенем из него уходит так долго копившаяся в нём ярость, а на её место приходит опустошение, отчаянье и тоска. А ещё понимание того, что в чём-то, кажется, Иррис была права. Что между ними и правда существует какая-то связь, только он до сих пор не понимал её природы. И сейчас, когда она сказала о том, что это началось с их встречи на озере, он вдруг вспомнил…

Кровь к крови, Кровь к огню, Сила к силе, Ветер к Огню, Вода к Тверди…

Ритуал соединения стихий…

Ведь именно эти слова пришли ему на ум, когда он лечил ногу Иррис, и испытал, то странное ощущение безумного счастья. Кажется, он тогда даже сознание потерял.

Но… Какое отношение он имеет к этому?

Он и знал-то толком два ритуала, да ещё то, что помогало в лекарских делах, а уж соединение стихий, это даже Гасьярд, кажется, не проводил ни разу. Не каждый Заклинатель такое умеет делать.

Бред! Не может быть всё так просто!

Но связь определённо есть, и гора говорит о том же. Только откуда?

Это следовало обдумать. Но он не мог думать об этом рационально. Его жгло внутри осознание того, что раз это и правда просто связь, то Иррис и в самом деле тяготится ею, если у неё нет к нему никаких чувств. А так она и сказала, что чувства эти не настоящие! И она не хочет их испытывать.

Милосердные Боги! В таком случае он и сам хочет разорвать её!

Избавиться от этой невыносимой боли внутри.

Он ей не нужен. Она хочет испытывать эти чувства с Себастьяном. Так она сказала…

Так в чём же дело!

Альберт понимал, что ни арена, ни вино, ни девушки мистрессы Вэйри, ни место верховного джарта — ничто не избавит его от этой муки, и даже если он позволит ежедневно избивать себя до полусмерти, до тех пор, пока она будет рядом, пока она будет так близко, это не прекратится. По мановению пальца он снова окажется у её ног, и всё начнётся сначала.

Его излечит только расстояние. И чем дальше, тем лучше.

Завтра утром корабль «Магира» отплывает в Ашуман — он слышал сегодня утром разговоры матросов возле арены. А на любом корабле всегда пригодится лекарь с парой сильных рук, умеющих ставить паруса.

Так почему нет? Он никогда не был в Ашумане, но хотел его посмотреть.

— Альберт! Альберт! — Цинта заскочил в комнату, как ошпаренный, вырвав князя из мрачных раздумий.

А следом вбежала запыхавшаяся Армана.

— Леди Иррис! — воскликнула она задыхаясь. — Джарт Альберт! Кажется… она умирает! Уф! Вы же лекарь, джарт Альберт? Помогите ей!

— Что? Как умирает?! — он развернулся резко и шагнул к Армане. — Что случилось?

— Не знаю! Она упала на галерее без чувств, — выдохнула Армана, держась за левый бок, — уф! И не приходит в себя! Белая, как полотно! И едва дышит! И наш лекарь, как назло, уехал в Рокну, остался только мэтр Башьярд, а он аптекарь и только пиявки и банки умеет ставить! Никто не знает, что делать! Джарт Гасьярд не знает, что с ней! А я вспомнила, что вы же лекарь, и мигом сюда! Уф!

— Где она? — спросил Альберт внезапно охрипшим голосом.

— У себя. Уф!

Лестницу он преодолел, кажется, в три прыжка. Патио, коридоры и галереи… как же далеко казались её покои — треклятый дворец такой большой! Он влетел в комнату, почти расшвыряв толпящихся у дверей слуг.

Иррис лежала на кровати. Бледное лицо и голубое платье придавало ей сходство с мраморной статуей, кем-то бережно уложенной на постель. Лишь бисеринки пота на лбу, да ещё частое неглубокое дыхание говорило о том, что она вообще жива. Рядом с ней сидел Гасьярд, держал за руку и что-то бормотал, закрыв глаза, а за его спиной склонилась тётя Эверинн. Тут же металась по комнате Таисса, кричала на слуг, заставляя принести то холодную воду, то уксус, то соли, но по растерянным лицам Альберт понял, что толку от этого чуть.

— Что произошло? — он в три шага оказался у кровати. — Гас, отойди, я всё-таки лекарь.

Гасьярд выпустил её безвольную руку и отступил к окну.

— Она шла по галерее и вдруг упала как раз, когда отозвалась Грозовая гора, и больше не приходила в себя, — ответила Эверинн.

— Но гора здесь не при чём, — добавил Гасьярд, — то, что с ней происходит — не магического свойства. Я смотрел, это… как отравление или приступ.

Альберт взял её за руку — ледяная. Пульс бился часто и неровно, и дышала она неглубоко. Он поднял веко…

Проклятье!

— Она что-то ела? Пила? Армана, Дуарх тебя дери, живо сюда! Что она ела? — почти крикнул он на служанку.

— Да ничего. Не знаю, джарт Альберт, не ела она ничего! — всплеснула та руками. — Если вот только вино пила!

Он схватил бутылку и фужер, понюхал. Быстро вытащил кинжал из ножен, надрезал Иррис палец и попробовал языком каплю крови.

— Проклятье! — воскликнул уже вслух. — Когда она это пила? Армана, отвечай! Когда?

— Не знаю! Но когда я уходила на молитву, бутылка была полной, если и пила, то перед тем, как выйти из комнаты.

— Что? Альберт? — воскликнула Таисса. — Вино отравлено?

— Да.

— Что можно сделать? — тихо спросила Эверинн, трогая его за плечо.

Альберт посмотрел на неё, словно на пустое место. Мысли его метались лихорадочно, перебирая все способы спасения, но в глубине души он понимал, если это то, что он думает — шансов почти нет.

— Цинта, тащи мой саквояж с лекарствами, живо! — он обернулся, и рыкнул на слуг. — Все вон отсюда!

Он почти вышвырнул их, выставил за дверь и Гасьярда с Эверинн, упиралась только Таисса.

— Учитывая то, что ты теперь с Миленой заодно, я не позволю тебе остаться с ней наедине! Может, это вы её и отравили! — возразила она его приказу.

Пальцы Альберта сомкнулись у неё на горле с такой силой, что у Таиссы покраснело от напряжения лицо, и он прошептал, глядя ей прямо в глаза:

— Проваливай отсюда! Или я сам тебя вышвырну!

Говорить два раза не пришлось.

Прибежал Цинта с саквояжем и принялся готовить то, что велел ему Альберт, повторяя вслух все ингредиенты:

— Чёрная смола — две меры, скандрийский мох — одна мера…

А потом пытался напоить этим Иррис, но она лишь шептала: «Больно! Больно!», и с трудом смогла проглотить пару ложек. И начала метаться на кровати.

Альберт сел рядом, взял её за руку, накрыл своей ладонью, и живой огонь потёк, успокаивая и погружая в сон.

Что же ему делать?! Боги милосердные! Должно же быть средство!

Он пытался придумать лекарство, но от этого яда лекарств не было. Тот, кто подлил его в вино, хотел, чтобы всё было наверняка. И всё, что Альберт мог сделать, это лишь забрать её боль и страдания. Он думал напряжённо, лихорадочно перебирая самые странные способы, какие только ему приходилось изучать или хотя бы слышать. И его сердце билось в ушах набатом.

Если совсем недавно ему казалось, что мир рухнул, когда она убежала из оранжереи, когда отвергла его, то сейчас ему хотелось, чтобы он и в самом деле рухнул, потому что он не сможет вынести её потерю.

Только не это, Иррис! Не покидай меня вот так!

Теперь он понимал, что даже находясь вдалеке, даже зная, что она его не любит, но зная, что она где-то есть, что она жива, он был бы почти счастлив.

Распахнулась дверь, и ворвался Себастьян, на ходу стаскивая перчатки, с лицом таким же бледным, как у Иррис, он бросился к кровати и склонился над ней.

— Иррис?! Иррис! Ты слышишь меня? Девочка моя, — он дотронулся до её щеки, до лба, но она его не слышала.

— Эв сказала, это яд? Какой яд? — Себастьян перевёл на Альберта растерянный взгляд.

— Белой водяной змеи. Ашуманский яд, который можно добавить в вино, и его не заметишь. Он действует через желудок, а не через кровь, как яд других змей. И его в этой бутылке хватило бы на целый галеон матросов, — ответил Альберт тихо.

— Но от него же… он же…

— …смертельный, — ответил Альберт, глядя Себастьяну прямо в глаза. — И у меня нет от него противоядия. Его вообще нет.