— Где это его так?

— Еще чего спроси. Давай лечи скорее.

— Дак, чего лечить-то, поздно. Кончился. Его на буевище отвозить потребно. Не довезли.

— Да живой он!

— Ну да, был. А сейчас уж нет. Да и вам татям лесным уходить отсель надоть. Не ровен час, хозяин вернется, ой плохо вам придется.

— Уж очень ты разговорчивая стала, помнится раньше вела себя потише. А коли я сейчас избу твою прикажу спалить, как тогда заговоришь?

— А не боишься сам больше потерять, чем найти? Пора бы уж прекратить каликами перехожими быть, да татями по лесам скитаться. Вижу я в твоей Доле, что Лада при рождении наградила, встречу с боярином нашим и две дороги, либо служба у него, либо смерть тебе и ватаге твоей.

— Что за боярин такой? Раньше я помню, его у вас с лавки пинками не поднять было. Али за ум взялся?

— Все, кончилось в этих местах ваше время. Теперь на землю эту хозяин пришел. Хорошо попросишь, примет к себе. Он всем изгоям вроде вас неприкаянных возможность вольными людинами быть дает, но и службы требует.

— Не знаю такого. И как же зовут боярина?

— Гордеем.

С высоты прожитых лет, повидав в своей жизни немало, Осташ, пришлый в эти места с Ладоги, города стоявшего в низовьях реки Волхов, перестал верить в добро. Там он в одночасье потерял семью и сделался извергом для всех. Поблукав по Руси, прибился в конце пути к ватаге Булыги, тело которого сейчас лежало в повозке, ничего хорошего от сильных мира сего не ждал. Очень зол был на бояр северного края. Здесь на юге, шайка таких-же, как и он сам, промышляла дорожным грабежом, облюбовав дороги Курско-Черниговского направления. У хитрого Булыги, на постоялых дворах и в селищах примыкавших к трактам, имелись свои люди, не раз оповещавшие его о проезде купцов или отряде высланном посадником для поимки дорожных татей. Поэтому атаман и чувствовал себя хозяином на большаках, а не тупо нападал на первого встречного-поперечного. Помаленьку сбивал свой капитал. Привечая изгоев, сколотил ватажку из трех десятков татей. А вот смотри ж ты, отлаженный механизм дал сбой, нарвались-таки на жирную добычу, укусили, а загрызть не смогли. Купец-то видать подставным был. Теперь Булыга мертв, а все что осталось от шайки — восемь человек, да он, Осташ. Повезло, они-то как раз и не принимали участие в последнем грабеже, кроме Осташа да Измора. Вот и решил Осташ увести остатки ватажников к границе, зализать раны и пережить травлю, если таковая случится. Неподалеку от сего места, на старой заброшенной смолокурне, было у них тайное лежбище, как раз на такой случай.

Из избы вышли двое грабителей, несших мешки привезенные Монзыревым и Мишкой, и кое-какую домашнюю утварь, без зазрения совести взятую у бабки. Ленка озираясь на пришлых, жалась к старушке. Из-за избы, еще один появившийся бородач вынес на плече десятилитровый бочонок, поставил его рядом с лавочкой.

— Что в нем? — спросил Осташ.

— Вино ромейское, еще в прошлый раз боярином Гордеем пожалованное. Оно у меня для травяных настоев.

— А ну, Челкаш, открывай.

Верхнее кружало очень быстро поддалось ударам топорика. Духмяный запах напитка распространился вблизи бочки.

— Помянем атамана. Эй, девка, корец тащи. И одежку какую, свою возьми, с нами пойдешь.

— А ты у меня спросил, добрый молодец, согласная ли я внучку с тобой отпустить? Да и для какой она тебе надобности? Мала ведь еще совсем.

— Молчи, бабка. Я беру все, что могу взять. Пригодится девка, а тебе старая, она без надобности, и без нее проживешь.

— Да ты все одно, что печенег. Они приходят грабить, и ты с этим сюда явился. Как бы ни пришлось потом жалеть о содеянном.

— Пугаешь?

— А это, как сам понимаешь.

— Ну-ну! Где там малая, — глянув недобрым взглядом на бабку, произнес. — Пусть и не думает спрятаться. Я из тебя, карга старая, в таком случае ремней с живой нарежу.

— Да это ясно.

Вышедшая Ленка подала корец. Бабка Павла перехватила его на ходу.

— Сама уж угощать буду, — сказала.

Шагнув к бочонку, неуловимым движением руки сделала пасс и время для всех, кроме нее и Ленки будто остановилось. Разбойники застыли в тех позах, в которых находились до бабкиного жеста. Ленка во все глаза смотрела, как ведунья, наклонившись над душистой красной жидкостью, залепетала. Слова четко произносились и будто бы ложились на божественный напиток:

— Встану не помолясь, пойду на перекресток,

Поклонюсь Лешку да скажу свою просьбу:

Напади, Лешак, на людскую душу винную,

Чтоб его раздуло, как Дубуло,

Чтоб не было бы покоя от боли,

Чтоб с живота до заду не было бы сладу,

Кряхтеть, сопеть, срать, пердеть,

Кровавым поносом срать со сроком

Пока назад не вернется к избе моей!

Бабка плюнула в бочонок.

— Слюной запечатываю, словом закрываю.

Да будет так!

Бабка взмахнула рукой и все будто оттаяли. Зачерпнув корцом вино, протянула Осташу.

— Угощайся, новый атаман. Теперь ты хозяйствовать на дорогах будешь.

Взяв в руки корец, Осташ подозрительно глянул на бабку, но жажда власти и охота выпить поборола осмотрительность. Приложился. В пять больших, жадных глотков опорожнил немаленький корец. Вытерев рукавом капли на усах и бороде, передал корец другому подельнику.

— Ну, пожалуй, и мы за нового атамана выпьем, — поднял кверху наполненный корец Жирох. — За то, чтобы удача не покидала тебя, Осташ.

К бочонку приложились качественно, и в скором времени он опустел. От выпитого вина, настроение у всей ватаги, явно пошло на поправку. Потеря атамана и большей части банды, уже не казалось трагедией. А, люди, что ж, новых навебуют. На Руси много изгоев, лишенных всего.

— Стемнеет скоро. Ехать отсюда пора, до смолокурни к утру доберемся. Девку с собой! — Распорядился Осташ, уже полноправно командуя ватагой.

Ленка бросилась обнять бабку.

— Не переживай, милая. Все будет хорошо, уж ты мне поверь, — положила на голову ладонь девушке, произнесла напевно, скороговоркой:

— Стражник Лег, Светлый Хранитель, данный Олене

Родом — Покровителем в охранение, прошу тя усердно:

Ты Олену днесь просвети и от всякого зла сохрани,

Ко благому деянию настави и на путь направи,

Да будут все деяния ея, да во славу Сворога и Рода Небесного.

Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть,

Тако еси, тако буди!

— Брось колдовать, ведьма! — Замахнулся плетью на ведунью Осташ.

Та, будто и не заметила намерений нового атамана. Поцеловала Ленку в теплую макушку, слегка оттолкнула от себя, улыбнулась.

— Иди и ничего не бойся.

— Да.

Будто сомнамбула, Ленка залезла в повозку и уселась у задка. Перед ней лежало тело убиенного атамана Булыги. Вздрогнула от легкого прикосновения теплой маленькой ручки дотронувшейся к ее поневе. С удовольствием подметила, что рядом с ней примостилась бабкина домашняя нежить, аж в количестве двух штук.

Никто, кроме бабы Павлы, даже не заметил, как в телегу просочились: толстый седенький Дрема и существо женского пола, водимая бабкиного домового — Востуха. Она споро подобралась поближе к Ленкиному уху и шепнула: — Ничего в дороге небойся, дите. Мы с тобой будем.

До самого въезда в лес, Ленка наблюдала, одиноко стоящую у избы бабку.

В дороге разбойников и Ленку застала ночь. Уверенное продвижение по ночному лесу говорило о том, что места для разбойников отнюдь не незнакомые, хорошо изученные и освоенные. Ближе к утру произошло первое событие. Словно по команде, большая часть татей ринулась за деревья, и оттуда послышались характерные звуки громкого пердежа, охов и вздохов, опорожнявших утробушку людей. Вторая половина разбойников, будто получив отмашку:

«Можно!» — ринулась следом, оставив телегу с Ленкой и лошадей без пригляду.

Потянуло стойким запахом вони обосравшихся людей.

Держась за животы, из лесу на дорогу выходили мужики, даже в темноте угадывалось на лицах, что никакого облегчения от содеянного, они так и не получили. Прикрывая ладошкой нос, пытаясь уберечься от стойкого запаха повсеместного пердежа, Ленка улыбнулась невинной бабушкиной шутке.