Цыганочка. С выходом.

Выходи, Илья Юльевич. Выходи, подлый… А, не тот текст. Просто выходи.

Он не вышел. Вместо этого тоже пронзительно и совершенно немузыкально зазвонил телефон.

— Тут пришла студентка из консерватории, но уже уходит, — раздался безупречный голос секретаря, говорящей в снятую трубку. — Утверждает, что вы готовите именную стипендию, но я же знаю, что никакой стипендии нет, у нас не записано.

— Илья Юльевич! — Майя на пару секунд прекратила терзать скрипку и подала голос — громко, так, чтобы ее услышали на другом конце телефона, находящегося в секретарских руках. — Вы про пять тысяч за Вивальди помните?!

Женщина смерила Майю уже откровенно неприязненным взглядом, а та в ответ заиграла с удвоенным воодушевлением.

— Хорошо, Илья Юльевич, — голос секретарши звучал громче — она пыталась перекричать цыганские наигрыши. — Балагана через секунду тут не будет.

Майя злорадно усмехнулась и поддала жару. Балаган только начинается, потому что исполнитель едва вошел во вкус.

— Прекратите немедленно срывать совещание, если не хотите, чтобы я вызвала охрану! — в голосе так отчетливо прозвучал металл, что девушка все-таки отпустила смычок.

— Вы не любите цыганскую музыку? Так сразу бы и сказали, — кажется, она и в самом деле слегка переборщила с громкостью, да и вообще — со всем. Обернулась. Севка на диване был белее снега.

— Ладно, мы посидим тихо.

— Нет, здесь вы сидеть не будете, — секретарь встала с места. — Илья Юльевич распорядился провести вас в переговорную. Собирайте свои вещи и идите за мной.

О, у них будут переговоры? Любопытно. Майя кивнула Севе и пропела:

— Чудненько. Мы идем. Илье Юльевичу, конечно, виднее.

Переговорная оказалась не слишком большой комнатой, все пространство которой занимал круговой стол и стулья. Помимо этого там еще находился только кулер для воды.

— Что вам предложить — чай, кофе? — к ним обратились так, будто они и в самом деле какие-то… в общем, по делу тут.

Майя и Всеволод переглянулись. И ответил хором, но вразнобой:

— Чай! Кофе! — а потом все-таки уже дружно, слаженно и примирительно: — Спасибо!

Когда спустя пять минут вместе с двумя чашками на стол поставили вазочку, Майя пискнула от восторга. Именно то, что ей сейчас просто жизненно необходимо — конфеты!

От которых осталась лишь гора фантиков, когда дверь переговорной снова открылась. И на пороге показался собственной персоной… господин без сердца.

Он снова в темном — лишь рубашка белая. Темный, невозмутимый и равнодушный. И Майя вдруг поняла, кого он ей напоминает. Актера, который снимался в рекламе любимых духов от Шанель. Тех самых, что на прошлый Новый год ей подарила мама.

— Добрый день. Вы хотели меня видеть?

Он ее не узнал. Совершенно точно не узнал. Именно потому, что он взрослый человек, крутой бизнесмен и пять тысяч рублей для него — все равно, что для нее пять копеек. Ничто. Пшик. Он забыл о ней, деньгах и музыке, как только отвернулся и сделал первый шаг.

Господи, какая она дура. Сегодня — особенно. Дура и ослица.

Когда встала, почему-то вытерла руки о джинсы на бедрах. Ладони были влажные.

— Добрый день, Илья… Юльевич. Не знаю, помните ли вы меня… Неделю назад мы с вами встречались. Я играла на скрипке, а вы дали мне пять тысяч.

— Я помню.

Ответ оглушил и выбил пол из-под ног. Помнит? Все-таки — помнит?! Только негромкий тихий Севкин вздох дал толчок быстро сообразить с ответом. И сосредоточиться на том, зачем она здесь.

— И меня, и то, что дали мне деньги?

— И вас, и то, что купил билет в первом ряду. И даже название кресла.

Наверное, где-то людей специально учат говорить таким образом — ровно и без намека на эмоции. Майю так не учили. Наоборот, ее учили давать эмоцию. А от осознания, что этот важный мужчина на самом деле помнит ВСЕ — стало настолько тепло, что улыбка растянула губы сама собой. Как все складывается удачно. Он ее помнит. Она выиграла спор.

Майя повернулась к пытающемуся мимикрировать под стул Севке.

— Ну что, убедился?! Я выиграла!

Сева едва заметно и предобморочно кивнул. Глаза у него были почему-то как блюдца. Наверное, это стало причиной. Или что-то еще. Но уже через пару мгновений Майя трясла руку человеку в черном. Со словами:

— Спасибо вам огромное, вы меня очень выручили!

Он ладонь не отнимал. И не отвечал на пожатие. И смотрел куда-то поверх плеча Майи.

— Это все?

До нее не сразу дошло, что вопрос адресован не ей. Лишь по Севиному бормотанию поняла, куда смотрел Илья Юльевич. И вдруг пришло острое осознание нелепости их появления здесь, в обители бумаг, сухих фраз, больших дел и выдержанных людей. Один из которых стоял перед ней и смотрел на них, как на… шутов, клоунов, заезжих циркачей, волею случая попавших в царство хрома, стекла и пластика. Вопят что-то, руками машут, мешают работать, но… любопытно? Немножко отвлечься и снисходительно поглазеть.

Краска смущения была уже где-то на подходе. И, кажется, стало по-настоящему стыдно. Как в тот раз, когда на втором курсе вызывали к ректору. Жвачка на портрете Гольденвейзера (3) — стыд-то какой. И снова ведь на спор. И когда научится себя сдерживать?! А потом вдруг всплыли в памяти лица родителей — когда Майя заявила, что ненавидит фортепиано. Она, дочь двух пианистов, не желает иметь ничего общего с этим проклятым инструментом?! Про скрипку сказала потом, конечно, но разочарование на лицах родителей помнила до сих пор.

Все это пронеслось перед глазами — отповедь ректора, портрет Гольденвейзера, растерянность отца и матери. И если ректору и родителям Майя потом доказала, что это был просто… просто… ну, что, в общем, не такой уж она и пропащий человек, то тому, кто сейчас стоял перед ней с невозмутимым и равнодушным видом, доказать уже ничего не получится. Они видятся во второй и последний раз в жизни. Поэтому…

— Майя, ты идешь?

Оказывается, Сева уже стоял в дверях. Оказывается, она все еще держала за руку мужчину, находящегося рядом.

Майя резко разжала пальцы и отступила назад.

— Нет, иди один. Я останусь на кофе с конфетами.

Прозвучало это возмутительно нагло. Ну, да что теперь? Все равно извиняться собралась. И не факт, кстати, что ее сейчас не выпнут за компанию с Севкой.

А за Севой зарылась дверь. Они остались вдвоем. И тишина еще с ними. Давящая и неловкая тишина. И его внимательный взгляд, под которым, кажется, все уменьшалось — как от зелья в сказке Кэрролла. Нет, молчать дальше невозможно.

— Если вам интересно, я вам объясню все это… — Майя скованно повела плечом, — представление. А вы мне расскажете про название кресла. — Он молчал. И это ужасно угнетало. Поэтому дальше она уже просто пошла ва-банк. — Только это лучше делать под кофе. А у вас в офисе такие вкусные конфеты.

Майя очень старалась не покраснеть под его пристальным взглядом. И очень обрадовалась скупому ответу.

— Я освобожусь через полчаса.

Это была пощечина. Нет, оплеуха. Подзатыльник. От взрослого, умного, зрелого — ей, вздорной малолетке. Первое желание — сбежать вслед за Севкой. Но приходит второе. Поднимается вверх подбородок.

— Отлично. Я пока партитуру к "Метели" освежу в памяти.

— Я прекрасно помню, что вы играли. Лучше распоряжусь насчет кофе, — ничего не выражающий взгляд на стол, на гору фантиков. — А конфет, я думаю, достаточно.

И уже почему-то не стыдно и не обидно.

У него ровная спина и широкие плечи под темным пиджаком. Чтобы придать себе толику уверенности, она задирает желтые ботинки на матово поблескивающий стол.

Когда проходит полчаса и снова открывается дверь комнаты, вошедший мужчина застает девушку действительно погруженной в изучение нот. И она едва не падает со стула, услышав звук открывшейся двери.

— Пойдемте.

А, может, это не результат обучения, а природный дар — изъясняться исключительно односложными предложениями? Майя аккуратно спустила ноги на пол, подравняла нотные листы.