Я готова. Внешне. Внутренне все еще в смятении, рука дрожит, застегивая браслет.

Когда спускаюсь вниз, Сергея нет. Сначала кажется, из-за нервов я не смогу взять в руки кисть. Сижу на диване, рассматриваю ногти и размышляю, не найти ли мастера по маникюру. Эта мысль изрядно пугает. Обычно я обрезаю ногти под корень, чтобы не мешались во время рисования, но сейчас вдруг хочется изящный френч. И на вечере это будет уместно, если не сказать обязательно.

Я меняюсь. Неуловимо, медленно, подчас сама не замечая, но меняюсь. И если бы десять месяцев назад кто-то рассказал, по чьей воле происходят эти изменения, рассмеялась бы ему в лицо.

Ждать быстро надоедает. Беру кисть и начинаю прорабатывать башенку на стене, поддавшись порыву дорисовываю стайку птичек, порхающих над крышей. Когда дорисовываю последний птичий силуэт, вдруг чувствую, как на плечо ложится рука. Серебров разворачивает меня к себе, но я сопротивляюсь и умоляю:

— Птичка-а-а! Надо докрасить!

— Ты же не собираешься прятаться от меня за работой?

— Нет, но я должна докрасить птичку, раз начала. Пять минут!

Краем глаза вижу, как мужчина проходит к дивану и наливает в чашку кофе из термокофейника, который я зачем-то принесла из кухни.

— Где дите? — спрашивает Сергей.

— Спит, умаялась.

— А Рита?

— Поехала на какую-то встречу.

— Рому взяла?

— Да, поэтому мне было велено или не выходить, или звонить какому-то Артему.

— Значит, мы почти одни?

В его голосе будто слышится некий вызов. “Что на это скажешь?”, - так и просится фраза. Но я пожимаю плечами:

— Да, значит так.

— Долго тебе там с этой птичкой? Я соскучился.

Сердце пропускает удар, а потом с силой бьется в грудную клетку. В двух словах целый океан эмоций и сомнений. Закрашиваю последний участок и откладываю кисть. Даже не испачкала платье.

— Ну? Ты все? Иди ко мне. Я сажусь на диван, чувствую слабый запах парфюма и думаю, что, пожалуй, тоже немного соскучилась.

— Расскажи, что ты делала сегодня. Думала обо мне? — М-м-м, — я делаю вид, что вспоминаю, — кажется нет.

В это время подушечками пальцев он мягко выводит узоры на моем бедре. И эта нехитрая ласка уже уносит меня куда-то далеко, отключает мозг напрочь. Поэтому я даже не понимаю, о чем меня Сергей спрашивает.

— Что ты хочешь?

— Я? Не знаю… это я должна задавать вам… тебе то есть, такой вопрос.

— Хорошо, — он довольно улыбается, — а что ты можешь предложить?

Краснею. От Сереброва пахнет кофе, приятно и пряно.

— Я ничего не умею.

— Ты думаешь обо мне, когда себя ласкаешь?

— Нет, я…

Губы безумно близко

. — Никогда не пыталась?

— Без тебя не получается.

Я признаюсь в том, что даже мысленно не проговаривала, это был мой секрет, не самый большой, но самый мучительный. Мы целуемся, будто забыв, что находимся не в спальне, за закрытыми дверями, а в гостиной. Но сил отстраниться нет. Я таю под медленными дразнящими прикосновениями ладоней. Упускаю момент, как оказываюсь лежащей на диване, а когда на секунду мысли проясняются, немного пугаюсь и упираюсь ладошками в грудь Сергея.

— Не здесь же!

— Почему? Это мой дом. Если я хочу девушку в гостиной, зачем мне прятаться? Ребенок спит, Риты нет.

— А Костя?

— А Костя меня не интересует.

Мы замираем в странной и волнующей позе. Я лежу, с сомнением взираю снизу вверх на Сереброва. Волосы растрепаны, а губы припухли и ноют в ожидании нового поцелуя. Одна нога закинута на спинку дивана, а вторая почти касается пола. Сергей стоит на коленях, ничуть не смущаясь моего вида. Через расстегнутую наполовину рубашку видно загорелую кожу. Мы молчим, но обоим ясно, что обсуждать больше нечего. Я уж точно не смогу подняться, чтобы дойти до спальни. Я умираю, сгораю от желания того, чтобы он ко мне прикоснулся. А еще хочу прикоснуться сама, но пока не решаюсь, еще тлеют остатки смущения.

— Хорошо, — наконец говорит Серебров, — если так боишься, что нас увидят, к основному блюду перейдем в комнате. Пока закуска.

Он склоняется, чтобы снова накрыть мои губы поцелуем и, пока я борюсь с желанием провести ладонью по его животу, вдруг медленно входит в меня, отчего я выгибаюсь и не сдерживаю стон. Проникновение такое неожиданное и уверенное, что я даже не успеваю привыкнуть к ощущению его члена в себе. Меня захлестывает волной, я чувствую, как все возбуждение сплелось в тугой комок нервов внизу живота. Чтобы хоть как-то держаться, не потерять единственный ориентир в совершенно новых чувствах, обнимаю мужчину за шею и закрываю глаза. Ощущения становятся во стократ ярче. Мощные, глубокие и резкие толчки оставляют меня без дыхания. Пряжка ремня, небрежно отброшенного в сторону, ледяным металлом касается горящей огнем кожи.

Я не принадлежу себе, целиком и полностью сейчас я — собственность этого мужчины, который просто берет то, что ему предложили, не думая ни о нежности, ни о ласках. Мне казалось, секс — это в первую очередь эфемерные эмоции. Бабочки в животе, дрожь в коленях, приятное щекочущее удовольствие или сладкий, немного болезненный, спазм. Но я остро, каждой клеточкой, чувствую все.

Губы на своих губах, руку на бедре, мягкую прохладную обивку дивана под коленом, проникновение, движения, касания клитора, от которых тело словно пронзают разряды тока. Я могу отвечать на поцелуй, могу прижиматься крепче или вцепляться ногтями в его шею, могу сжимать мышцы внизу и ловить срывающиеся с губ хриплые стоны. Это очень реально, реальнее ощущений просто не существует.

Мне кажется, пытка никогда не кончится, но хватает нескольких секунд, во время которых Сергей совсем чуть-чуть помогает мне рукой. Я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть, замираю и ловлю волны удовольствия. Не только своего. Мне тяжело, когда Серебров на несколько секунд всем весом вдавливает меня в диван, но он тут же перекатывается так, чтобы уложить меня сверху. И долго задумчиво перебирает мои растрепавшиеся кудри.

— Надо поужинать. А потом у меня на тебя, Кисточка, большие планы.

У меня почти нет сил двигаться, а мягкие поглаживающие голову движения еще больше расслабляют. Ужин волнует меньше всего, а вот дальнейшие планы — да. Кажется, я уже не способна на какую-либо активность.

— Хочу провести с тобой день, — вдруг говорит Серебров. — Заселиться в отель, утром позавтракать в постели, вечером сходить в СПА или сауну. Ты можешь оставить ребенка с подругой? Она придет посидеть с ней?

— Придет. Только они с Костей повздорили и не уверена, что к нашему возвращению от дома что-то останется.

— Повздорили? На тему?

— Слишком громко играла на рояле…

— Это мой рояль.

— Ну да, я тоже так сказала и обещала поговорить с тобой, но забыла.

— Ну вот, сейчас говоришь.

— Угу, — вздыхаю, — и что делать? Эля любит, когда Марина приходит. Если она не сможет, будет обидно. Но у них, кажется, прямо таки ненависть.

— А ты не думала, что наоборот? — вдруг спрашивает Сергей.

Смысл вопроса доходит не сразу, а когда все же доходит, я удивленно приподнимаю голову.

— Костя ненавидит свое увечье, — пожимает плечами Сергей. — И рычит, увидев потенциально привлекательную девушку, которая ему нравится. Потому что бесит, потому что обидно. Что она видит его таким. Непросто из плейбоя с деньгами превратиться в инвалида.

— Почему он не сделает протез? — спрашиваю.

— Спроси сама. Никто не может его уговорить даже пройти обследование. Я думал, может, у тебя получится. Отдать тебя ему…

— Почему не отдал?

— Потому что сволочь.

Я смеюсь, потягиваюсь, с наслаждением разминая позвоночник.

— Ты не сволочь. По крайней мере не с братом.

— Добрая Кисточка. Так что, хочешь со мной в отель?

— Наверное, хочу. Я не привыкла к таким развлечениям, поэтому не понимаю своего счастья.

— Придется показать. А к чему ты привыкла? Давай придумаем развлечение из твоего мира. Вдруг мне интересно?