«Хибз» — уебищное дерьмо; что бы ни происходило на поле, мы бы все равно проиграли. Но мы могли хотя бы свести все к классическому финалу Кубка, 3:2 или 4:3. Вместо этого судья хоронит все с самого начала. Мы обсуждаем это, пока едем обратно, через десять минут после начала второго тайма.

Больной вне себя:

— Томсон даже ничего не сказал этому мелкому придурку, Блэку, после того как тот вмазал Гриффитсу локтем в табло, да его вообще нужно было удалить. Это все подстава. Ясное дело, что эти мошенники со своими бабками, нажитыми на наркоте и торговле людьми, покупают игроков, которые им не по карману и выходят сухими из воды как на поле, так и за его пределами.

— Для человека, который делает бабки на порнухе, звучит немного высокомерно — говорю я.

— Это здесь ни при чем, Терри. — Он качает головой. — Ты посмотри, какой замес: у нас не хватает двоих, и мы играем, как говно. Прямо перед перерывом один из наших возвращается на поле, и понеслась. Затем этот козлина-судья с ходу берется за свое, назначает нам пенальти, которым там и не пахло, и удаляет этого мудаковатого защитничка за какой-то тупой фол, который ничем не хуже, чем нарушение Блэка, над которым они только посмеялись друг с дружкой. И все, конец игры.

— Да, пожалуй, — говорю я, глядя на проезжающие мимо автомобили.

Пока Бирреллы спорят, Больной с хитрым видом шепчет на ухо:

— Похоже, фамилия Лоусон все же украсит афиши кинокомпании «Порокко-барокко».

— Я же сказал тебе, что не могу сниматься.

— Нет, мне звонила твоя Донна. Она прислала кое-что. Впечатляет. Ее определенно нужно трудоустроить, вся в папу, несомненно!

Я не верю своим ушам. Чувствую, как у меня горит лицо, и начинаю задыхаться:

— Ты ведь, сука, шутишь, верно?

— Эм… — произносит Больной. — Насколько я понимаю, этот карьерный шаг не получил одобрения родителей?

Я поворачиваюсь и шепчу ему прямо в ухо:

— Она не будет сниматься в сраном порно!

— Одобрение родителей — это роскошь, — самодовольно произносит Больной, — а родительское согласие здесь не требуется, поскольку она взрослый человек, может сама принимать решения, Терри. С дочерьми вообще не просто, а?

— Она не будет сниматься в порно, — говорю я, хватая его за отвороты куртки, — а иначе тебе придется самому сняться в своем последнем фильме и это будет снаф!

— Терри, остынь-ка там, черт возьми! — кричит Билли, заметив, что у Больного уже глаза на выкате.

Я ослабляю хватку, Билли смотрит на меня, а потом возвращается к разговору с Рэбом.

— Господи Исусе, ладно… ладно… — причитает Больной, расправляя куртку. — Не помню, чтобы я видел тебя таким озлобленным. Никогда не думал, что скажу это, но, Терри, тебе нужно потрахаться!

— Да, хорошо, просто отвяжись от нее. Ясно?

— Принял к сведению. Но ты должен сам ей об этом сказать, — поднимает он палец и указывает на меня. — Я не намерен портить девчонке самооценку и говорить ей, что у нее нет необходимых данных для вступления в порочно-барочную семью!

— Я поговорю. — Я набираю номер Донны. Включается автоответчик, но я оставляю сообщение и говорю, что хочу с ней встретиться.

Разговор снова переходит на этот сраный матч, и я вздыхаю с облегчением. Но теперь все, о чем я могу думать, — это грязный, сука, ублюдок Генри, который в своей больничной койке будет смеяться надо мной до потери пульса. Он с самого, сука, начала с дерьмом меня мешал. Он думает, что я не смогу посмотреть ему в глаза, не смогу ему ответить. Но я принял решение: я разберусь с этим ублюдком!

Водитель лимузина втапливает педаль газа, и мы проскакиваем без пробок, игра только закончилась, а мы уже подъезжаем к центру города. Парни хотят поехать в «Бизнес-бар», но я прошу высадить меня возле больницы.

— Вот уж не думал, что сегодня вечером тебе захочется оказаться именно здесь, Тез, — говорит Билли.

— А, ну да, семья, — произносит Рэб.

— Да, ты прав, — говорю я.

Я поднимаюсь в палату, но там сидит медсестра, поэтому я наклоняюсь к старому ублюдку, как будто хочу его поцеловать (да, сука, конечно), и сплевываю ему на лоб. Я наблюдаю за тем, как слюна стекает по переносице, сворачивает направо, огибая нос, и исчезает в его открытом рту.

Медсестра здесь из тех, что носят чулки со швами. Раньше я бы вылил на нее целую цистерну спермы. Но теперь, сука, об этом не может быть и речи, и я чувствую, как свежая сперма циркулирует у меня в яйцах, чуть не через край, сука, переливается.

— Постарайтесь не слишком расстраиваться, мистер Лоусон, — говорит она, подходя ближе.

— Это не так-то просто. Если бы вы знали, кто виноват…

— Я знаю, что вы хотите сказать, — говорит медсестра, — люди всегда винят себя. Нам никогда не удается высказать тем, кого мы любим, все, что хочется. — Она взбивает ему подушки, и он, кажется, пошевелился, но так и не проснулся.

Сестричка думает, что я размышляю о нем, в то время как на самом деле я думаю о футболе и этом ублюдке-судье. Пенальти ему в задницу, Больной прав: когда Блэк ударил Гриффитса локтем по лицу, это тянуло на удаление. А теперь этот старый ублюдок лежит передо мной и бордовый шарф повязан на изголовье его кровати. Сраный отчим-тиран: вот и все, больше он мне никем не приходился. Чертов телик на выдвижной ноге; как будто этот ублюдок летит, сука, первым классом. В этот момент он просыпается и замечает, что я смотрю на ящик.

— А… это ты… — говорит он елейно, а затем его лицо сморщивается в ухмылку. — Игру видел?!

— Только вернулся, да.

— Быстро мы вас, — говорит он, посмеиваясь, так что трясется весь его скелетный каркас. — Что и неудивительно.

— Да. Как ты тут?

— Даже не вздумай притворяться, что тебе не все равно!

— И то верно. Рад, что тебе скоро пиздец, старый вонючий ублюдок!

— По крайней мере, уйду с осознанием, что видел, как «Хартс» выигрывают Кубок. Снова. У ваших. По крайней мере, я успел это увидеть.

— Да-да.

— Пять-один, конечно…

— Да-да.

— Тебе будет больно, сынок. Куда без этого. Эдинбургское дерби… — Его слабые руки поднимаются из-под простыней и показывают пять пальцев на одной руке и один — на другой. — Пять-один…

— Да.

— Вот в тысяча девятьсот втором вашим повезло… ты ведь тоже не молодеешь, сынок. Думаешь, ты еще увидишь, как ваши поднимают кубок?

— Да не знаю я, — говорю.

Странно, но я понимаю, что на самом деле меня не так уж чертовски волнует футбол, он сам все это себе придумывает. Меня осеняет, что так все и есть: вы воображаете, что других это задевает сильнее, чем есть на самом деле. Сколько лет я втирал всем про семь-ноль в новогоднем матче^[53], а ведь никого, наверное, это особо не волновало, а про меня решили, что я, наверное, туповат. А ведь важнее всего — что это значит лично для тебя. Что меня действительно угнетает, так это жизнь без траха, вот это и правда задевает за живое, а этот полуживой отчим, придурок, все заливает про свой сраный Кубок…

— Наша защита тверда, как старая крепость… — шепчет он, а потом проваливается в мирный сон.

Я смотрю на капельницу с физраствором, которая висит на крючке. И, не успев даже подумать о том, что делаю, я задергиваю занавески вокруг кровати. Снимаю капельницу, достаю свой нож и делаю в верхней части пакета дырку. Затем выливаю три четверти физраствора в раковину. Я достаю свою шишку и ссу в пакет, наполняю его и чувствую, как он раздувается, такой теплый, в моих руках. Пакет наполнен, и я проливаю немного мочи себе на пальцы. Приходится доковылять до раковины, чтобы избавиться от остатков, а затем вытереть все бумажными полотенцами.

Я отклеиваю от стены кусочек скотча — они вешают туда открытки с пожеланиями — и заклеиваю обратно пакет. Вешаю его на крючок. Он такой же желтый, как и был, только намного темнее, и можно увидеть, как в нем плавают толстые, похожие на яичный белок, нитки спермы.

Я смотрю, как мудило спит, и отцепляю трубку с морфием. Затем беру маленький звоночек на веревке, которым он обычно подзывает медсестру, и перевешиваю его за кровать. Выражение у него на губах изменилось, а портки начали пропитываться потом, как у тёлы из «Свободного досуга», которая отрабатывает вторую смену. Неожиданно он открывает рот и смотрит на меня.