— А что насчет Ивонны?

— С ней все в порядке, она его дочь.

— Так в чем же тогда, черт возьми, дело, мам? Выкладывай!

Она выглядит крайне взволнованной, покусывает нижнюю губу.

— Если я расскажу, ты будешь меня ненавидеть…

— Для меня облегчение уже одно то, что этот ублюдок не имеет со мной нихрена общего, — говорю я и понижаю голос. — Ты моя мать. Я всегда буду тебя любить. Ты меня вырастила, ты все мне отдала. — Я наклоняюсь, беру ее маленькую тонкую руку и слегка ее сжимаю. Затем откидываюсь назад. — Рассказывай, в чем дело!

Ее лицо словно выбелено мелом. Тонкие, морщинистые старые губы складываются в слабую мрачную улыбку, и она говорит:

— Мне было пятнадцать, когда Генри Лоусон положил на меня глаз, Терри. Это было в школе, в Лите. В школе Дэвида Килпатрика.

— Ага — ДК. Дети Куку, — говорю я.

Она морщит лицо, но продолжает:

— Да, я действительно была тогда очаровательна, и мы стали встречаться. Ты ведь знаешь, Генри тогда за словом в карман не лез…

Мне хочется сказать, что с тех пор ничего не изменилось, но я только киваю головой, чтобы она продолжала.

Она немного наклоняет голову и опускает глаза к полу.

— Все думали, предполагали, я бы сказала, что мы уже спим вместе, но я все еще была девственницей.

Она поднимает глаза и видит мой удивленный взгляд. Я ничего не могу поделать с нарождающейся в моей голове мыслью: этот старый хер не был тем невероятным ебырем, какого из себя строил!

— Не пойми меня неправильно, все остальное у нас уже было…

У меня в животе что-то переворачивается, но я держу, сука, рот на замке. И это нихуя не просто.

— …но этого мы не делали, — говорит она с грустью. — А затем, однажды утром, под Рождество, началась жуткая метель. В школе на пару дней отменили занятия. Отец с Томми пошли работать на верфь, а мама — на таможенный склад с виски, где она тогда работала. Флоренс была внизу, в гостях у своей подружки Дженни — они постоянно играли у нее дома. К двери подошел молодой паренек с рождественскими открытками или чем-то таким, он работал на почте. Из-за снегопада он промок насквозь.

Работал на почте… мне в грудь вогнали, сука, кинжал. Я смотрю на нее и чувствую, как кровь отливает от головы.

— Он не был, что называется, красавчиком, но у него были голубые глаза и совершенно пронзительный взгляд, какого я никогда больше не видела. — Она улыбается, а потом смотрит на меня озабоченно. Потому что видит, как я ерзаю на стуле. Она медленно кивает головой, словно подтверждая мою догадку. — Ты привел его однажды ко мне в дом. Он был твоим приятелем.

— Ебаный стос…

— Конечно, он меня не узнал, это было так давно, да и он был совсем в стельку. Я ничего не сказала, так изумилась, что вижу его в своем доме, и потом, тогда со мной все еще жил Уолтер. А вы зашли всего на минуту, оба пьяные в умат, двух слов связать не могли. Да, он выглядел совсем опустившимся, но я так и не смогла забыть этих голубых глаз. Я всегда о них помню. — И ее нижняя губа начинает дрожать, как будто ее посетил, сука, призрак оргазма полувековой давности!

— Нет… только не Алек Почта. Только не мой старый приятель… нет…

— Да, сынок. Я поняла, что вы с ним стали близкими друзьями, а он был законченным алкоголиком, поэтому я решила не будить лихо.

— Не может, сука, быть! Ты позволила этому старому алкашу себя трахнуть! Школьница! Этому сраному старому… он всегда говорил, что мой отец, ублюдок Генри, был старше… мудак ебаный… старый, лживый алкаш!

— Не будь к нему жесток, сынок, не нужно! Он был всего лишь молоденьким пареньком, и он насквозь промок. Поэтому я пригласила его на чашку чая. Чтобы высушить кое-что из его одежды у огня. Ну, мы разговорились, и слово за слово…

— Что… нет… это пиздец… это полный пиздец, — говорю я, а в кармане у меня горит, жжет телефон, в нем фотографии Алека, которые я сделал у него дома, его красная физиономия, вмерзшая в сине-фиолетовую глыбу льда…

— Когда после всего он вылез из кровати, я подумала, что он просто пошел в туалет. Затем решила, что он тихонько вышел из дома. Тогда я встала сама и нашла его в спальне моих родителей, он копался в их вещах. Я испугалась, что у меня будут неприятности, накричала на него, сказала, чтобы он убирался. Даже швырнула на лестницу его мешок с почтой!

— Вот, сука, подонок, ворюга, жалкий старый ублюдок…

Мать втягивает голову, словно я заехал ей по подбородку.

— Можешь представить, каково мне было, когда я забеременела тобой. Я узнала об этом почти сразу; по крайней мере, я знала, что вероятность велика, — говорит она, и теперь ее голос звучит уверенно и вызывающе, она отводит назад плечи и выпрямляет спину, как будто после признания тут же помолодела. — Это был мой первый раз. И тогда я решила, что нужно дать Генри, что ему причитается, так я и поступила в ту ночь. Он, вероятно, рассказывал всем, что уже давно этим занимается, поэтому, когда я сказала ему, что забеременела, у него не было причин для подозрений. Да и зачем портить всем жизнь. Мне бы тогда пришлось воспитывать ребенка одной!

— Вместо двоих, потому что говнюк заделал тебе Ивонну, а потом съебал нахрен!

Она совсем сникает.

— По крайней мере, я нашла своего Уолтера. Он был мужчиной куда больше, чем все эти бездельники, вместе взятые, — произносит она задумчиво.

Затем снова смотрит на меня, она продолжает что-то болтать, но я уже не разбираю слов, у меня голова, сука, идет кругом… это значит, что мы со Стиви… мы с Мэгги…

— Но я думаю, что в глубине души Генри всегда подозревал, что ты не его ребенок. Он постоянно к тебе придирался, к твоим волосам например, которые достались тебе от меня. Он никогда не относился к тебе как к своему первенцу.

— Это пиздец какой-то! Лживый ублюдок! — кричу я, вскакиваю и, не обращая внимания на ее крики и мольбы остаться, выметаюсь оттуда.

Сажусь в машину и еду неизвестно куда, руки трясутся на руле, я не понимаю, что делаю. В конце концов единственная мысль, которая приходит мне в голову, — это поехать к Мэгги. Я должен быть, сука, уверен на все сто. Я приезжаю к ней домой в Рейви-Дайкс. Я ничего ей не говорю, только спрашиваю.

— У тебя есть какие-нибудь старые вещи Алека? — говорю я, рассчитывая на анализ ДНК.

— Да, — отвечает она. — Не хочешь зайти на чашечку чая? Дочка вернулась в уни…

— Нет, не нужно, — говорю я. Смотрю на нее, но чувствую, что к глазам подступают слезы, и поэтому обнимаю ее. — Послушай, Мэгги, мне кажется, это неправильно, что мы этим занимаемся. Алек был мне как… как дядя, не меньше, чем тебе. Давай будем просто друзьями?

— Друзьями, значит? — Она отступает назад и поднимает бровь. — Ну да, неплохо ты придумал.

Господи Исусе, она же мне родная сестра! Она рассказывает, как ей одиноко и как все непросто.

— Я все понимаю, — говорю я, — но мне нужно небольшое одолжение. У тебя остались какие-нибудь фотографии с Алеком?

— Забавно, но у меня и правда есть несколько отсканированных фотографий. Я их тебе пришлю.

Я очень этому рад и ухожу, оставив ее разочарованной — как и всех, с кем мне приходится встречаться, только по-разному. Но я все равно рад, что снова сижу в кэбе. Сегодня выдалась неплохая погода, но неожиданно начинает накрапывать, поэтому я подбираю двух молодцеватых парней. Они забираются на заднее сиденье.

— Вестер-Хейлиз, приятель.

Они начинают разговаривать, очень громко, и я постепенно выхожу из себя.

— Да она шлюха чертова, дает во все дырки. Марк ее фачил…

— Рогипнольщик, блин. Усыпи и еби!

— Оглуши и вдуй!

Я уже собираюсь выключить микрофон, когда вдруг слышу то, от чего у меня в жилах застывает кровь.

— …но я хочу тебе сказать, она еще монашка по сравнению с Донной Лоусон, знаешь такую, с кудрявой копной?

— Конечно знаю, кто же ее не шпарил!

Ебаный…

— Настоящая пыхтелка, корова высшего сорта. Как-то собралась целая команда по мини-футболу, так она сказала, что каждому придется трахнуть ее по два раза, потому что им не хватает игроков для нормального футбола… пиздец…