В квартире все вверх дном. Постельное белье воняет, как и Джинти; не так, как она на самом деле пахла, а так, как пахнет теперь. Джонти стаскивает в сторону одеяло и смотрит, как она лежит на кровати, такая холодная, совсем другая. Он залезает на кровать и поправляет челку Джинти так, чтобы она падала на глаза, — иногда так получалось само собой.
Он легко стягивает с нее джинсы, затем снимает блузку и шелковые трусики. Чтобы не касаться руками ее холодной спины, пока будет расстегивать застежку, он оставляет на ней лифчик до тех пор, пока он ее не согреет.
— О Джинти, все хорошо, Джинти, не волнуйся, Джинти, ты не останешься одна, я уже здесь, я буду с тобой, точняк, точняк, точняк…
Как только Джонти наваливается на нее всем своим весом, у Джинти изо рта неожиданно выходят газы. Тухлый воздух начинает разить еще сильнее, чем прежде.
— Ох, Джинти…
Джонти толкает и тыкается в отверстие своим скользким членом. Зачем она так с ними поступила? Зачем пошла в «Паб без названия»?
— Ох, Джинти…
Она как будто не дает ему войти, но тут жгучий ледяной поток вдруг окутывает член Джонти — он внутри. Ему уже знакомо это ощущение. Когда Джинти возвращалась домой и ее руки были холодными (она всегда говорила: «Холодные руки, горячее сердце»), она брала его за член, это была такая игра: так уж повелось. Она говорила: «Прости, Джонти, но у меня очень сильно замерзли руки», а он отвечал: «Ничего страшного, зато мой дрын горит!» Но сейчас она холодная там, внизу.
— Все как ты любишь, Джинти, все как ты любишь, только теперь ты должна проснуться. Ты должна проснуться и начать двигаться, — кряхтит Джонти, продолжая долбежку.
Это ее разбудит, прямо как в «Спящей красавице»… если кого-то достаточно поцеловать, чтобы разбудить, то уж сделать это с помощью траха и вовсе ничего не стоит! У Стинга ведь получилось. Стинг-то смог. Да, точняк. Джонти видел в каком-то фильме по телику, он стал смотреть его только потому, что там был Стинг. Стинг трахнул девушку, и она ожила[36].
ПРОСНИСЬ, ДЖИНТИ…
ПРОСНИСЬ…
Он почти останавливается, потому что из ее открытого рта вылетает муха. Муха медленно кружит в воздухе, затем садиться Джинти на лицо, ползет и наконец исчезает из вида. Они становятся похожи на вертолеты, эти мухи, когда устают летать. Джонти стискивает зубы и продолжает долбить. Он будет долбить, пока она снова не оживет. Но ничего не происходит. Джонти толкает дальше.
— Я делал это с Карен, Джинти, я знаю, что так делать было не нужно, но я был напуган, Джинти, я боялся, что ты никогда снова не заговоришь со мной… поговори же со мной, ну же!
На мгновение ему даже кажется, что Джинти, как и прежде, наслаждается происходящим. Волосы откинулись назад, на лице почти появилась кривая ухмылка. Джонти поднимается выше, и ему приходится с силой прижаться ртом к ее замерзшим губам, чтобы выдержать взгляд этих холодных, остекленевших глаз. Так-то лучше. Ему всегда удавалось отделать ее так, что она просила еще. Но сейчас все по-другому, сейчас она такая холодная и окоченевшая, губы совсем твердые и синие, а ведь раньше они были такими мягкими. Едва ли это вообще прежняя Джинти. Но он все равно ее любит; по крайней мере, он все еще может заниматься со своей Джинти любовью, не то что этот Баркси в «Пабе без названия». Теперь он и не взглянул бы на Джинти, стал бы воротить нос, потому что люди вроде него ничего не понимают в любви, а вот Джонти никогда не отпустит свою Джинти, потому что так сильно ее любит.
Но все изменилось.
И Джонти понимает: так быть не должно.
Он продолжает долбить, но так быть не должно, ведь она такая холодная, а там все так туго и натирает, но он продвигается дальше, а там так холодно, и вся тяжесть ее тела смещается под ним, и ее рот, он снова открыт, и этот запах, словно сера, он поднимается из самого ее нутра, и Джонти все долбит, чтобы вернуть ее к жизни, но этот запах изо рта… закрой рот… закрой рот…
Часть четвертая. Послемошоночное восстановление
29. Остановка в сауне
Терри очутился в чужой вселенной, в студеном и лютом пространстве, где никто не скрывает своей враждебности. Он едет по вымоченным дождем улицам Эдинбурга и не дает себе ни о чем думать, концентрируясь на доведенных до автоматизма движениях водителя такси. Дорожные знаки, стоп-сигналы едущего впереди автомобиля, стрелки на асфальте — он всматривается в них со скрупулезностью «чайника». Он пытается не думать ни о сексе, ни о своем диагнозе, но две эти несовместные вещи регулярно возникают в его воспаленном мозгу. Он борется с их натиском, ездит по городу, не обращает внимания на указания диспетчерской, секс-эсэмэски от Большой Лиз, он остается безучастен к угрозам снятия с линии и проезжает мимо вытянутых рук пассажиров, которых в другое время учуял бы за квартал. Даже когда Коннор звонит ему, чтобы провернуть очередную сделку, Терри остается безучастен.
Иногда он забывает, везет пассажира или нет. Только увидев в зеркале заднего вида маленькую фигурку на заднем сиденье, Терри вспоминает, что снова подвозит Элис до больницы. Он с грустью сетует на то, что женщины вроде его матери всегда попадаются на удочку ничтожеств вроде Генри. В Королевской больнице он дожидается ее внизу, в кафе, телефон начинает урчать, раздается звонок. Длинный ряд цифр вызывает в памяти экзотические картины с отфаченными во время Эдинбургского фестиваля иностранками. Несмотря на проблемы со здоровьем и таблетки, которые он начал принимать, Терри инстинктивно жмет на зеленую кнопку. К его разочарованию, это Пуф.
— Вик… не узнал твой номер, приятель.
— Да, взял себе испанскую трубку; наверное, останусь здесь подольше. Легавые в сауну не заглядывали?
— Не припомню такого, Вик. — Терри встает и идет к выходу. — Но я знаю, что некоторые из них пользуются заведением. Я спрошу у телок… по-тихому, конечно.
— Молодчина, Терри, — бросает Пуф, а затем резко понижает голос. — Я не могу просить об этом Кельвина, потому что телки ему ничего не рассказывают. Они его недолюбливают.
Терри молчит, но про себя произносит: как будто тебя они любят, сукин ты сын.
Пуф расспрашивает о сауне. Терри говорит, что все в порядке, но Джинти по-прежнему не нашлась.
— Как сквозь землю провалилась.
— Чертовы шлюхи! — Интонация Пуфа на секунду дает трещину, но затем, уже в более сдержанном тоне, он добавляет: — Она была хорошей рабочей лошадкой. Надеюсь, она не сбежала в заведение Пауэра. Найди ее, Терри.
— Да я уже все глаза проглядел, — говорит Терри и смотрит, как на парковке хлещет дождь. Он делает шаг в сторону и автоматические двери открываются. Шаг назад — и они закрылись.
— Найди ее, — повторяет Пуф, теперь уже с ноткой озлобленности. — Она должна уяснить, что от меня, сука, не уходят, не сказав ни слова. Со мной такое не прокатывает.
Может, и правда, думает Терри, настало время перестать про себя называть Вика Пуфом.
— Хорошо, Вик, сделаю все, что смогу.
— О другом и не прошу, приятель, но, насколько я тебя знаю, этого будет более чем достаточно. Верю в тебя всем сердцем, — зловеще произносит Пуф и вешает трубку.
По природе своей Терри не из робкого десятка. В свое время он сталкивался со множеством ревнивых мужей и приятелей, попадались и те, кого разрушительные страсти доводили до безумия. Но от слов Пуфа, некогда бывшего презренным объектом насмешек, теперь по спине пробегают мурашки, и Терри ничего не остается, как содрогнуться украдкой.
Как только он делает ногой движение в сторону, двери снова открываются. Боковым зрением он видит, что за ним кто-то наблюдает. Невысокий худой человечек с редкими волосами на макушке и обильной шевелюрой на висках. Это парень Джинти, единокровный братишка, которого Терри видел в «Пабе без названия». Наверное, пришел навестить старого козла, размышляет Терри.
Джонти подходит к нему. Он выставляет вперед ногу и раздвижные створки открываются. Затем закрываются. И снова открываются. Наконец он смотрит на Терри.