— Ну, я во многих отношениях старомодный малый, — заявляет Блейдси, — но желание быть финансово независимым считаю привлекательной чертой в любом человеке.
Сара-Энн выдавливает полуулыбку:
— А что привлекает тебя в женщинах, Клифф?
Блейдси слегка краснеет:
— Думаю, все дело в глазах. Говорят, что глаза — это зеркало души.
— Какие, нахер, глаза? Твои бабы все небось с белой тростью ходят, — говорит Культяпка Джек.
— А что насчет тебя, Терри? — спрашивает Толстолобый. — Что привлекает тебя в женщинах?
— Да этому похотливому засранцу достаточно одного факта, что перед ним женщина! — хохочет Джек, а затем смущенно смотрит на Сару-Энн. — Прости, куколка, я ничего такого не имел в виду…
— Заткнись ты, чмошник с занозой вместо ноги, — смеется Терри, затем поворачивается к Клиффорду Блейдсу и заключает его в объятия. — Я с тобой, Блейдси, все как ты сказал, дружище; нет ничего сексуальнее в тёле, чем глаза. Знаешь, как в песне: «Ее глаза говорят: да, я отсосу у тебя» и «Да, я сяду тебе на лицо».
Они разражаются пьяным хохотом, входит ведущий караоке и начинает устанавливать в углу оборудование.
— Кажется, ночка сегодня будет что надо! — кричит Блейдси.
— Мне нельзя слишком надираться, — говорит Терри, обращаясь к Саре-Энн с легкой мольбой во взгляде, — мне завтра с утра везти в горы этого американского идиота.
— Я хочу еще бухнуть! — объявляет Сара-Энн.
— Только если ты согласишься спеть со мной караоке, — отвечает Терри.
— Идет!
— Понеслась. — И Терри идет к чуваку за аппаратом и просит поставить «Small Town Girl»[28] группы Journey.
23. Странный белый порошок
Помнишь, как я в первый раз встретил тебя, Джинти, в пабе на Лотиан-роуд? Точняк, на Лотиан-роуд. Помнишь, как это было, Джинти? Помнишь, что ты мне сказала? Ты сказала: «А ты не очень-то башковитый парень, а, Джонти?» Я хотел ответить: «Может, ты сама не слишком башковитая, Джинти; может, ты и башковитее, чем я, но все равно не очень-то башковитая». Но я ничего не сказал, потому что ты вся сверкала, точняк, и тогда ты сказала: «Ладно, это не важно, потому что ты симпатичный парень, ты мне нравишься». А потом мы пошли домой и занялись этим. Потом ты вроде как переехала ко мне, ты сказала, что парень, у которого ты жила, вышвырнул тебя на улицу и ты не хочешь возвращаться домой и жить с Морисом.
Помнишь, как мы в первый раз занимались этим? Помнишь про домкрат? Ты сказала: «Ого, Джонти, ты такой большой мальчик! Ужасно большой; может, ростом или умом ты и не вышел, но это только потому, что все ушло в этот домкрат!» И я как следует тебе вставил, Джинти, помнишь, как я тебе вставил? Как я расщепил тебя на две половинки и как тебе это понравилось! Очень понравилось! Точняк, точняк, точняк. Но мне грустно, потому что в «Пабе без названия» все смеются над моей шишкой. Да, они, наверное, и покрасить паб меня просят только для того, чтобы лишний раз надо мной поиздеваться. Ты никогда не смеялась над моей шишкой, Джинти.
Точняк, ты была моей девушкой, Джинти. Кроме тех случаев, когда напивалась в хлам. Тогда ты становилась другой. И все было не так, Джинти, совсем не так. Бесовское пойло, точняк, бесовское пойло. И еще этот странный белый порошок, не-не-не, я не хочу об этом говорить… из-за него можно попасть в тюрьму… нет, только не в тюрьму. Потому что твой отец там свихнулся, Джинти, ага, Морис, твой отец, он свихнулся в тюрьме, точняк, точняк, точняк…
И я сказал тебе, Джинти, когда ты вернулась и мы повздорили, и ты сказала, что снова уходишь, я сказал тебе: «Не выходи на улицу в такой ураган!» Вот что я тебе тогда сказал. Ага, точняк. Только не в такую ночь, когда на Горджи-роуд штормовой ветер сто шестьдесят пять миль в час. А ты не слушала, ты хотела вернуться в паб, туда, к ним, и ты снова стала бы нюхать этот странный белый порошок, поэтому мне пришлось тебя остановить, Джинти, да, пришлось, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, ага, ага, ага, ага, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, Пеникуик, да, точняк, точняк, точняк, точняк, ага, ага-ага, вот именно, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк. Да.
Не нужно мне было уезжать из Пеникуика.
Не нужно.
Нет.
24. Орудие в руках дьявола
Пиздец, ну и пленум мы вчера устроили в «Такси-клубе». Некоторые говорят, что «Такси-клуб» уже не тот, и это правда, но там по-прежнему самая дешевая пинта в городе, а это чего-то да стоит. Суицидница Сэл нажралась в хлам и начала закидывать удочку насчет того, чтобы поехать ко мне. Я увиливал, как мог, и в итоге она отключилась, так что я отвез ее обратно в Джоппу. По пути она, сучка, проснулась и, уже стаскивая с себя одежду, сказала, чтобы я свернул с дороги. Ебаный хуй. Я нашел подходящее место и оттрахал ее так, что ей снова захотелось спать, но пришлось попотеть. Все четко, заезд был знатный, но по ее бритой киске нужно либо еще раз пройтись бритвой, либо дать мохнатке немного отрасти, потому что я чуть мошонку себе не разодрал. Теперь она, сука, похожа на взорвавшуюся покрышку на обочине автострады! Но дело сделано: после этого заезда и всех этих мозолей Сэл уже на ногах не стояла. Пришлось выносить ее из кэба и поддерживать, пока я звонил в дверь. Старушка вышла и затащила ее внутрь; я слышал, как начался новый раунд состязаний в говноедстве наперегонки. Но это уже без меня.
Сегодня утром я встал рано, чтобы после завтрака в том месте на Лит-уок, где делают классную овсянку, заскочить в сауну. Сложные углеводы: залог сил на целый день ебли. Когда пташки спрашивают у меня: «Терри, черт возьми, в чем твой секрет?» — я всегда отвечаю: в овсянке. Они думают, что я шучу, но это не шутка: овсянка — лучший источник сложных углеводов.
Эта малышка Джинти была, конечно, заезженной шлюшкой, да, но всем нужно дать шанс. Так или иначе, а это еще один смачный заезд в мою копилку, и это главное. Я не в восторге от настроений, которые царят в «Досуге», и не хочу думать о том, что эта история доставила ей хлопот. Пташки, даже в таком месте, вообще не должны испытывать никаких неудобств: всякая мохнатка достойна уважения.
Я наведываюсь в сауну, но там только Андреа с фонарем под глазом да маленький придурок Кельвин с улыбкой до ушей. Нет ни Джинти, ни даже Саскии, что немного меня беспокоит. Поэтому я не задерживаюсь и возвращаюсь в тачку. Звоню Саскии, но у нее срабатывает автоответчик. На улице подморозило, все ходят в зимней одежде, редко встретишь даже стойкого придурка в пиджаке или свитере.
Я возвращаюсь в Горджи и заваливаюсь в «Паб без названия». Здесь братцы Баркси, Эван (по крайней мере, кажется, это Эван) играет за бильярдным столом с каким-то чмошником.
— Баркс.
— Тез.
Иногда Эван может быть нормальным чуваком, в иные дни с ним даже весело. Но вообще-то, он один из тех придурков с жалобным лицом, которые наезжают на каждого встречного. Он такой со школы; он всегда вел себя в этой паршивой обиженной манере — типа «почему это у них есть, а у меня нет». Трудно представить, но когда-то он даже наезжал на Пуфа. Надо сказать, мы все на него наезжали, но Эван не знал меры. Несколько раз я его, сука, даже осадил.
— Про эту пташку, малышку Джинти, ничего не слышно? — спрашиваю я.
— Не-а, этот придурок, малыш Джонти, не выпускает ее из дома. Застукал ее, пока она проказничала со мной в нужнике. Туда-сюда-туда-сюда! Ты ведь в ту ночь тоже здесь был: ты же ее сюда и привез, помнишь? — говорит он, и его приятель, тощий придурок в свитере с V-образным вырезом, посмеивается; это Опасный Стюарт. Эван пристраивается под удар и смотрит поверх стола. — В ту ночь, когда был ураган. Помнишь?
— Ага. Хороший удар. И где же этот Джонти?
Брат Эвана Баркси показывает на туповатого маленького придурка в углу за перегородкой, который перекрашивает стены. Я вижу, как он будто бы смотрит в никуда и плавными, уверенными мазками кладет краску.