Краем уха арестант слышал о новых законах, но мельком и уж тем более не примерял их к себе. Ведь ему только двадцать шесть лет. Вся жизнь впереди, а стоило только представить себя в кандалах, среди воров и убийц....

"А Маша? Как она? Дождется ли? Ведь четыре года каторги. Да и вернусь ли я сам? Господи! Даже голова закружилась! За что ему такое жестокое наказание?".

- А почему четыре? Там написано от года до четырех лет... за призывы к насильственному изменению государственного строя. Почему вы ко мне такие строгости применяете, господин следователь?

- Я сегодня добрый, Васильчиков, поэтому все тебе объясню. У тебя уже был один суд, где ты был обвинен в подстрекании к свержению царизма. Так?

- Так, господин следователь.

- Сейчас тебя взяли за распространение листовок, которые потом были найдены в твоей комнате. В твоих листовках что написано? Долой самодержавие. Значит, ты уже второй раз идешь по одной и той же статье. Значит, ты кто у нас?! - тут следователь поднял вверх указательный палец, а затем резко наставил его на Васильчикова, как бы обличая его этим жестом. - Рецидивист! То есть закоренелый преступник, подрывающий основы государственной власти! К тому же есть у нас специальная инструкция, в которой черным по белому написано, что не вставшим на путь исправления полагается применить максимальную меру наказания. Теперь последнее. Сейчас идет война. Ты, как ни крути, у нас государственный преступник, а значит, мы можем рассматривать тебя и по другим статьям. Как изменника родины или шпиона. А тут и до виселицы недалеко. Как вам это, господин революционер?

Васильчиков облизал пересохшие губы. Под горло подступил сухой, колючий комок. Сердце неожиданно сорвалось с места и заметалось где-то внутри грудной клетки. Это был страх, а вместе с ним осознание того, что его жизнь сейчас полностью зависит от человека, сидящего за письменным столом, напротив него. Не будет суда, где он выступит с обличающий прогнивший режим речью, ни воодушевляющих криков его товарищей, ни сверкающих глаз девушек, бросающих призывные взгляды на героя революции.

"А там каторга. Убийцы, разбойники, душегубы. Я там просто не выживу! И дня не проживу!".

- Чего молчишь, революционер?! Помнишь, как ты два года назад в этом кабинете "Марсельезу" пел? Спой! Я прошу! Не хочешь? Брось, не грусти, парень! Ты же пойдешь на каторгу за правое дело! За народ!

- Перестаньте издеваться, господин следователь!

- Вы не поняли, товарищ революционер! Я просто радуюсь! Теперь на моей улице праздник! Понимаешь! Праздник!

- Я отказываюсь с вами говорить! Отправьте меня обратно в камеру!

- Вот тут ты прав, товарищ! Нам с тобой больше не о чем говорить, так как для приговора суда вполне хватит тех доказательств, которые у меня есть.

- Погодите! Какого приговора?! Еще ничего не доказано!

- Мне теперь ничего доказывать не нужно! Тебя, товарищ Василий, с листовками на руках взяли, поэтому я закрываю это дело и передаю его в суд. Так что теперь мы с тобой не скоро увидимся. Конвойный!

- Погодите! Что.... Что вы предлагаете? - с трудом протолкнул через горло сухой комок слов уже бывший товарищ Василий.

Вследствие пересмотра жизненных позиций из многих людей, примкнувших по тем или иным причинам к революционному движению, начинали сыпаться новые фамилии и явки, ведущие к новым арестам. Параллельно с работой политического сыска среди населения начали работу специальные комиссии по выявлению революционной деятельности в армии и флоте. Здесь перечень процессуальных наказаний был намного жестче, так как внутренний подрыв армии и флота согласно новым законам рассматривался как измена родине, за что в военное время полагалась смертная казнь.

На фоне всех этих событий началось, если это можно так назвать, миграция всех видов оппозиции. Какая-то часть из них уехала за границу, другая растворилась на просторах родины, а третья - ушла в глубокое подполье. Газеты, раньше бойко печатающие порочащие власть статьи, теперь предпочитали обходить молчанием опасную тему, а народ, не слыша подстрекателей, с молчаливым одобрением наблюдал за решительными действиями властей.

Неудачное покушение на государя говорило о слепом везении, но никак о нашем профессионализме. Если Пашутин сумел хоть как-то проявить себя, подобрав из офицеров телохранителей и определив опасные точки по пути следования, то я выглядел во всей этой истории никчемным дилетантом. Впрочем, мне было не до самокритики, так как все говорило о том, что наши враги готовы действовать быстро, решительно и предельно жестко, и что хуже всего, стало окончательно ясно, что среди окружения царя есть, как минимум, один предатель. Так же плохо было то, что царь отнесся к покушению на его особу сравнительно спокойно, и наотрез отказался от дополнительных мер безопасности.

Как-то я завел с государем разговор об использовании бронежилета на выездах, но он так посмотрел на меня, что мне пришлось оборвать фразу на полуслове.

Время шло, а мы так ничего и не смогли узнать. Арон сейчас был для нас той единственной нитью, которая должна была способна привести нас к заговорщикам. Все полицейские и жандармские "стукачи" получили приказ: искать, днем и ночью, не покладая сил, любые следы, которые могли привести к группе Арона. За информацию, которая сможет привести к банде Арона, была обещана большая награда - 10000 рублей.

Полиция, которая все это время продолжала прочесывать город в поисках Хлыста, наконец, добилась "успеха". Его нашли, правда, только в качестве хладного трупа, в подвале одного из брошенных домов. Теперь у нас в руках оставался только один невнятный и мутный персонаж - жандармский офицер с мясистой рожей. Его поисками уже занимались, но так чтобы не привлекать излишнего внимания, а это еще больше замедляло поиски. Трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы нам не помогла человеческая жадность, помноженная на трусость и подлость.

Ротмистр Неволяев Андрей Николаевич, довольно видный мужчина, тридцати двух лет, любил красивую жизнь, но будучи сыном, далеко не зажиточных родителей, учился и служил, экономя каждую копейку. Еще с детства он познал истину: деньги и власть - основа жизни. А их-то как раз и не было! Так бы и жил ротмистр, кляня свою злосчастную судьбу, если бы у него не появился новый начальник, подполковник Мерзлякин. Будучи специалистом своего дела, он хорошо умел разбираться в человеческих пороках, и поэтому без особого труда выделил из числа своих сотрудников Неволяева. Проверив его в паре неблаговидных дел, подполковник стал использовать его напрямую в своих махинациях и аферах. Именно поэтому ротмистру на связь был передан информатор по кличке Бурлак, благодаря которому осуществлялся негласный надзор над боевой группой Арона.

Сам Бурлак, Кукушкин Николай Тимофеевич, начинал свою карьеру вором, но отсидев два срока, понял, что статьи для политических куда мягче и подался в революционеры. В группу Арона не входил, но был на доверии, осуществляя связь между боевиками и уголовниками. Через него боевики получали наводки на склады и магазины, помощь в виде профессионалов по вскрытию замков и сейфов, да и сам Бурлак не чурался, по старой памяти, участвовать в грабежах и налетах. Получая свою долю, Кукушкин считал, что хорошо устроился, пока не случилось покушения на государя. Ему было кое-что известно о подготовке группой Арона какого-то акта, но о ком шла речь, его просто не интересовало. Шлепнуть какого-нибудь сановника - это одно, а государя.... Тут без разговоров - веревка на шею.

Будучи профессиональным "стукачем", он с самого начала догадывался, что жандармы затевают какую-то аферу с группой Арона, но будучи секретным агентом охранки, считал себя неприкосновенным, правда, только до вчерашнего дня. Кукушкин уже был готов бежать из города, но немного поразмышляв, вдруг увидел в этой ситуации возможность сорвать с жандармов денег.