Повисло молчание, нарушаемое лишь хрустом гальки у кромки моря. Я нагнулась, подняла с земли плоский камушек и бросила его в воду. Он моментально пошел ко дну. Я выпрямилась, отряхивая руки, и уныло заметила:

— Какая же я непроходимая тупица.

— Ты побывала в самом пекле, милая, и была напугана. Мне легче вникнуть в суть, спокойно рассуждая в перерыве между таймами. Со стороны виднее. И потом, моих чувств это не затрагивает.

— А кто сказал, что мои затрагивает?

— А разве нет?

Я по-прежнему не сводила глаз с того места, куда упал мой камушек.

— Франсис, Колину Лэнгли всего пятнадцать лет.

Она мягко сказала:

— Дорогая моя, в том-то и суть. Вот почему я говорю тебе держаться в стороне, если только ты на самом деле не выяснишь, что с ним случилось. В противном случае ты можешь лишь навредить. Слушай, не отправиться ли нам в обратный путь? Солнце почти закатилось, и идти нам будет чертовски трудно.

Это было правдой. Когда я закончила свой рассказ, мы двинулись вокруг бухты и теперь достигли подножия больших отвесных скал у дальнего ее края. То, что я издалека приняла за полосу гальки, окружавшую подножия скал, в действительности оказалось узкой отмелью, состоящей из крупных валунов, нанесенных сюда южным ветром и морскими волнами. Наверху, между самыми высокими валунами и скалой, вилась узенькая тропка, крутая и труднопроходимая. Она огибала мыс, а затем отвесно спускалась к серповидному пляжу в маленькой песчаной бухточке.

— Как здесь мило, — сказала Франсис. — Интересно, это и есть твоя Дельфинья бухта?

— По-моему, она немного дальше, здесь слишком мелко у берега, а Георгий сказал, что там прямо возле скал очень глубоко и можно даже нырять. Посмотри, наверное, она вон там, за следующим мысом; видишь выступающую вперед группу скал? Когда солнце заходит позади них, они становятся похожими на тени.

Несколько мгновений мы стояли молча и прищурившись смотрели на искрящуюся гладь моря. Потом Франсис решительно повернулась.

— Пойдем, ты устала. И, судя по твоему виду, тебе не помешает выпить чего-нибудь покрепче перед ужином.

— Это идея.

Но голос мой прозвучал печально, даже сама я это почувствовала. Я повернулась и вслед за ней двинулась обратно по той же дороге, что и привела нас сюда.

— Думаешь, я не понимаю, каково тебе сейчас? — Голос ее звучал совершенно буднично и удивительно успокаивающе. — Я советую тебе держаться подальше от Марка не только затем, чтобы уберечь тебя от неприятностей. И могу привести серьезные доводы. Если ты отправишься в горы искать его, тебя могут увидеть, выследить. Не исключено, что ты выведешь их на него. Или же, если ты вызовешь у них подозрения, вполне возможно — и это куда важнее, — что они испугаются и убьют Колина… если, конечно, он еще жив.

— О боже, наверно, ты права. Я… я толком и не обдумала всего. — Я провела рукой по лбу. — Видела б ты Софью… когда Джозеф не пришел домой. Вот что меня по-настоящему напугало. Видела бы ты ее лицо.

Хоть я и выражалась не слишком связно, она меня поняла.

— Ты имеешь в виду, что она беспокоилась не из-за того, что он свернул себе шею где-нибудь в горах, а из-за того, что он может сделать?

— Да. И на ум мне приходят всего две вещи, которые он может сделать.

— Ты хочешь сказать, если Джозеф и есть тот убийца в критском костюме — а я и сама рискнула бы это утверждать, — он либо все еще рыскает в поисках Марка, чтобы покончить с ним, либо стережет где-нибудь Колина?

— А она напугана до смерти, — судорожно сглотнула я. — Если он с Колином и она это знает и боится того, что он может сделать… ну, в общем, ясно.

Голос мой прозвучал едва слышно. Она не ответила, и несколько минут мы пробирались по тропинке в полном молчании. Солнце уже зашло, быстро погрузившись в море, и тень, отбрасываемая отвесными скалами, накрыла нас. Легкий ветерок утих. У противоположного конца бухты в гостинице горел свет. Казалось, это так далеко…

Наконец я сказала:

— Конечно, ты права. Марк велел мне держаться подальше от этого дела, он искренне этого желал. Если только я вдруг не отыщу Колина…

— Вот именно. Поэтому он упорно не желает обращаться к властям, он же тебе сказал. Если начнутся расспросы, или если Марк с Ламбисом открыто заявятся сюда, или же если кто-нибудь начнет ворошить это дело и будут предъявлены обвинения — в таком случае я не дала бы и гроша за шансы мальчика выжить и рассказать свою часть истории. Он заложник.

— Понимаю. Да и Марк то же самое говорил. Ладно, я… я ничего не стану предпринимать, Франсис, не волнуйся. Но все равно…

— Ну?

— Ведь ничто не помешает мне разыскивать его, правда? Если я буду предельно осторожна? Я… просто не могу взять и выбросить его из головы!

— Конечно нет, моя милая. Ты продолжишь поиски. Не знаю, как бы ты смогла перестать его искать, даже если б захотела. Это же не пропавший карандаш, о котором на следующее утро напрочь забываешь. Все, что тебе требуется, — это убедить себя, для собственного же спокойствия, что он жив, и держать ухо востро. А для начала вот что: если он жив, его надо кормить.

— Конечно! В таком случае его не могли спрятать слишком далеко. Если не спускать глаз с Софьи… хотя, возможно, этим занимается Тони.

Она улыбнулась:

— Держу пари, это Софья. Тот, кто этим занимается, вероятно, вынужден вставать, едва забрезжит рассвет, чтобы остаться незамеченным, а я не могу представить крошку лорда Фаунтлероя резвящимся при росе.

— Ладно, завтра же займусь этим. Рано утром отправлюсь поплавать неподалеку от гостиницы и буду смотреть во все глаза.

— Так и сделаешь, — согласилась Франсис. — Посмотри, на море кто-то есть. Маленькая яхта отчаливает от берега, видишь? А человек на ней и есть этот Стратос Алексиакис?

Какой-то человек, расплывчатый силуэт в быстро сгущавшихся сумерках, перегнулся через борт небольшой лодки, стоявшей на якоре у скал неподалеку от гостиницы. Забравшись в нее, он отчалил. Повозился с чем-то на корме, и вскоре до нас донесся шум мотора. Яхта двинулась по направлению к нам, все время держась близко к берегу.

— Вроде он, — сказала я. — Наверное, прицеплял навесной мотор… Интересно, куда это он направляется?

Мы остановились и стали наблюдать за ним. Он стоял на носу лодки, и, подойдя поближе, мы разглядели, что к рулю прикреплен длинный рычаг, позволявший ему вести судно, одновременно вглядываясь в освещенные морские глубины за бортом. Огромные светильники находились на своих местах на носу лодки, однако пока что не были зажжены.

Лодка подходила все ближе, и человек наконец увидел нас. Это был Стратос. Он заулыбался и помахал рукой, потом на минутку перешел на корму; мотор замедлил обороты, и лодка, казалось, залегла в дрейф. Я смогла разобрать белые буквы на ее носу: «Психея».

Он весело окликнул нас:

— Приветствую вас! Хотите составить мне компанию?

— В другой раз! — Обе мы заулыбались и принялись махать руками, рассчитывая таким образом выразить искреннюю признательность. — Но все равно спасибо! Удачной вам рыбалки!

Он поднял руку, затем снова склонился к мотору, и «Психея», развернувшись и описав длинную и красивую дугу, устремилась к дальней оконечности мыса. Поднятая ею волна мягко ударилась о берег рядом с нами, зашуршала мелкая галька.

— Хм, — изрекла Франсис, — очень любезно с его стороны.

— До этого я расспрашивала его о ночной рыбалке.

— Что ж, как бы то ни было, нам это кое-что дало. Так сказать, разжились информацией без особых усилий. В тех краях Колина наверняка нет, иначе Стратос едва ли стал бы радушно зазывать гостей, — Она повернулась, чтобы идти, потом вдруг спросила: — В чем дело?

Я стояла не шевелясь, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

— Франсис! «Эрос»!

— Что-что?

— У него есть яхта, большая, она стоит в гавани! Колин там!

Несколько мгновений она молчала, устремив на меня хмурый взгляд, прочесть который до конца я не смогла. Потом она кивнула.