Жар опустился со щёк на скулы, скулы свело. Юрка уже не просто хотел, а жаждал коснуться. И одновременно боялся — вдруг Володя проснётся. Но страх этот был до того зыбким и туманным, что развеялся очередным порывом ветра, оголившим ещё один сантиметр Володиной кожи.

Не владея собой, не отдавая себе отчёта, Юрка протянул к нему руку, опасливо и медленно. Володя вздохнул и повернул голову набок. Он всё ещё спал. «Такой беззащитный», — подумал Юрка, навис над ним, занёс руку. Его пальцы оказались над самым пупком. Он схватил краешек рубашки, и в голове вспыхнула мысль: «А смелости-то хватит?» Не хватило. Юрка вздохнул и накрыл уголком ткани обнажённую кожу. Отвернулся.

Растерянный, сидел, не двигаясь, так долго, что затекли ноги. На радио заканчивался второй фортепианный концерт Рахманинова, шла последняя, лучшая и любимая Юркина минута — самая светлая и невинная. Не то что Юрка.

Он выпрямил спину, попытался встать, но — вот так номер — не смог разогнуться. Тревога колючим холодом пробежалась по всему телу — Юрка не мог осознать, что произошло, и мучился уже надоевшими вопросами: «Что со мной такое?», «Почему мне так тесно?»

— Уже кончил? — Внезапно раздался Володин голос. Юрка подпрыгнул на месте.

— Что? Я? Нет, я случайно.

Он натянул футболку пониже.

— То есть? — не понял Володя. — Не дописал?

— Нет, — настороженно протянул Юрка.

Он вскочил и рывком отвернулся от Володи, не мог на него смотреть — стыдно. Чтобы успокоиться, стал выполнять дыхательную гимнастику. Глубокий вдох, медленный выдох. Вдох. Выдох… Не помогло.

Володя молчал.

Мысли сыпались на Юрку одна страшнее другой: «Почему опять? Вдруг он заметил? Но ведь он не мог — глаза же не открывал. А если всё-таки заметил, что тогда? Скажу, что журналы вспомнил. Некрасиво получится, но он хотя бы поймёт, — решил он, но тут же рассердился. — Да я ничего такого и не делал. Я только подумал. Я, вообще-то, имею право думать, о чём хочу! — А потом принялся успокаиваться. — Володя не мог ни увидеть, ни узнать», — но успокоиться так и не получилось.

Что он там от ребят со двора однажды слышал — нужен холодный душ? Юрка зло сплюнул под ноги и стал раздеваться. Володя тем временем сел, уставился на него подозрительно:

— Юр, ты чего?

— Жарко, — бросил тот через плечо, задрал ногу и плюхнулся в воду.

В лагерь возвращались не спеша, молча слушая радио. Очередная композиция кончилась, началась следующая, и первыми нотами выбила из Юрки все мысли. Он не головой, а телом ощутил, что знает её, знает так хорошо, как ни одну не знал. Он словно услышал не фортепиано, а родной, полузабытый голос. Сердце стиснуло до того сильно, что стало больно дышать. Юрка резко остановился. Володя, ушедший на пару шагов вперёд, обернулся, но ничего не сказал.

— Слышишь её? — прошептал Юрка, сдавленно, даже немного испуганно.

— Кого? Мы тут вдвоём.

— Не кого, а что — музыку. Это она, Володя! Ты только послушай, какая красивая.

Володя поднял приёмник повыше и замер. Нельзя было сделать и шага, как мелодию заглушали помехи. Ребята прислушивались, боясь пошевелиться. Юрка, грустно улыбаясь, смотрел себе под ноги. Его внезапная бледность сошла, и появился румянец. Володя не отрывал подозрительного взгляда от его щёк — Юрка заметил это боковым зрением, но не обратил должного внимания на то, каким странным и пристальным оказался его взгляд. Юрка вообще ни на что не обращал внимания, он весь погрузился в звуки: то наслаждался ими, то мучился, то грелся в них, то горел.

— Очень красивая! Спокойная, гармоничная… — согласился Володя, когда композиция закончилась. — Что это?

— ПИЧ, — торжественно прошептал Юра, продолжая смотреть вниз. Он не мог заставить себя поднять голову, а тем более сдвинуться с места.

— ПИЧ?

— Пётр Ильич Чайковский. «Колыбельная», это вторая из восемнадцати пьес для фортепиано, — Юрка говорил как робот, без единой эмоции.

А вот Володя, наоборот, воодушевился:

— Знаешь, а эта «Колыбельная» идеально нам подходит… Правильно ты говорил — никаких ноктюрнов и любовной лирики! А это как раз то, что нужно! И как хорошо, что это Чайковский. Его ноты сто процентов есть в библиотеке, надо срочно пойти, поискать…

— Я так её ненавидел и так любил… — невпопад ответил всё ещё потрясённый Юрка.

Эта была та самая конкурсная пьеса, которая всё сломала. Но не воспоминание о провале так сильно его изводило. Юрку душила память о том, каким он был счастливым, когда музыка присутствовала в его жизни, когда была важнейшей, неотъемлемой его частью. И ещё больнее в нём отозвалось напоминание — такого больше никогда не будет. Без музыки вообще ничего не будет. Не будет «будущего», без музыки Юрке осталось только «завтра».

— Та-а-ак… — протянул Володя до того напряжённо, что Юрка насторожился. — В общем, Юра, мне надоело делать вид, что я ничего не замечаю, — громко, чётко, безотлагательным тоном заявил он. Юрка захлебнулся выдохом: «Что он заметил? Что?!» Но Володя не заставил себя долго ждать и продолжил обеспокоенно: — Позавчера ты бегал от меня по лесу, вчера — весь белый ходил, сегодня — дышишь тяжело, румянец какой-то нездоровый. Раз ты сам ничего не говоришь мне о том, что с тобой происходит, то и я больше спрашивать не буду. Хочу только предложить — давай к Ларисе Сергеевне сходим?

— Не-не, не надо. Со мной всё нормально, просто пыль в глаза попала. Я же аллергик, ты не знал? — Юрка не думал, что говорит, лишь бы сменить тему.

— Но аллергия не проявляется… — поспорил было Володя.

— Обострение у меня. Пойдём, — сказал Юрка как отрезал и ринулся вперёд, Володя за ним.

Они прошли больше половины извилистого пути, когда Володя неуверенно пробормотал, что боится, батареек надолго не хватит, и выключил радио. Воцарилась тяжёлая тишина, даже птицы не щебетали. Володя то открывал рот, то, не сказав ни слова, снова его закрывал, будто пытался о чём-то спросить, но не решался. На подходе к пирсу, наконец, решился:

— По поводу этой «Колыбельной»… у тебя с ней случайно не связано что-нибудь особенное? Не пойми неправильно, но так бледнеть от музыки… это странно.

— Володь, я уже всё про себя рассказал, больше нечего. А чего ты всё о секретах, будто у тебя их целый шкаф?

— Ну, шкаф-то вряд ли, — усмехнулся Володя. — Главные мои секреты ты тоже уже знаешь, но, конечно, у меня есть и другие. Всё как у всех.

— Тогда давай самый страшный!

Володя задумался и чуть погодя протянул неуверенно:

— Таких друзей, как ты, у меня никогда не было и, наверное, не будет. И, потом, в последнее время я узнаю в тебе себя, так что… Как уже говорил, я сторонюсь людей. Этому, конечно, есть причина…

И замолк. Он явно хотел сообщить что-то действительно важное. Юрка не просто слышал по тону, он читал это по его напряжённой позе, по стиснутым в кулаки рукам. Загоревшееся любопытство начало отстранять тревогу и печаль, навеянную «Колыбельной», а чем дольше Володя молчал, тем больше её затмевало.

— Ну? — устав ждать, не выдержал Юрка.

— Я как Чайковский, — отрезал Володя.

— Как Чайковский — что?

Володя обернулся и посмотрел ему в глаза. Так пристально, что Юрке стало неуютно, он моргнул. Но вдруг Володину задумчивость как ветром сдуло, он опять превратился в деловито-надменного вожатого и заявил категорично:

— Музыку люблю.

— О, да, конечно! Ну спасибо тебе за честность!

— Юр, а если серьёзно, ты, что ли, не знаешь? — Володя усмехнулся. Смешок вышел странным — истерическим.

— Что?

— Ну, про Чайковского…

— Как не знать, знаю: где родился, где жил, сколько и чего написал. А! Вот что интересно — последнее его произведение называется «Патетическая симфония». Патетическая — это значит пафосная, о жизни и смерти, — зачем-то уточнил он. — Так вот, он её написал, сам дирижировал, а через девять дней после премьеры умер!

— А, ну и хорошо.

— Что хорошо, что умер? Стой, я чего-то не понимаю…