После операции Мила чувствовала себя плохо. Она настолько уверила себя, что чуть ли не через несколько часов будет вести активный образ жизни, что теперь снова хандрила. Уколы не прекратились, лекарства, которые приходилось пить, действовали Миле на нервы. У нее началась депрессия, причины которой были не только в послеоперационном синдроме. Врачи не торопились ее выписывать, и это тоже стало причиной беспокойства. Мила жила больничным расписанием: от обхода до отбоя. Она находилась в двухместной палате, куда больше никого не положили. Это преимущество оборачивалось против Милы. Врачи не учли, что одиночество не способствовало ее выздоровлению. Оно ожидало ее дома, а потому тяготило.

Приятным сюрпризом для Милы стали посещения сына. Как Кате удалось уговорить Кирилла, оставалось для Милы загадкой. Она знала, что он такой же упрямый, как его мать. К тому же то, что он думал об их отношениях, то, как он старательно избегал повода для встреч, не было для Милы тайной. Она понимала, что в каком-то смысле потеряла сына, и упущенного нельзя было вернуть. Но ведь и она долгие годы не заботилась о нем. Работа отнимала слишком много времени, на общение попросту не оставалось времени. Но для кого она старалась? В конце концов, она ведь купила ему квартиру, в которой им с Катей, кажется, уютно. Мила искала оправдания былого равнодушия. Да, она была равнодушна. Но рядом с Кириллом всегда был Максим, а это означало гарантию того, что все будет как надо. Теперь Мила думала, что только уверенность в муже придавала ей силы, помогла полностью отдаваться работе и смело подниматься по карьерной лестнице. Роль Максима в ее жизни вырисовалась не второстепенной, а чуть ли не главной. Именно его участие теперь казалось Миле определяющим. Она снова и снова возвращалась к этому. Как же она могла быть такой неблагодарной?

За тот недолгий период, что Мила лежала в больнице, она провела в раздумьях гораздо больше времени, чем за всю жизнь. Не нужно было никуда спешить. Голова была свободна от планов на будущий эфир. Никаких планерок, командировок, забот о внешности. Пожалуй, в последнем Мила расслабилась даже больше, чем нужно, но находила в этом особое удовольствие. Когда ежедневно нужно выглядеть на все сто, так приятно провести несколько дней в полном пренебрежении к чудесам современной косметологии и макияжа, правда, не отказываясь от нанесения крема на ночь и элементарных гигиенических процедур. Ее лицо, тело отдыхало от Шанелей, Карденов, моды и собственного вкуса.

— Мила, тебе невероятно идет стиль деловой женщины с элементами некой легковесности, — так давно и надолго определил ее внешний облик Максим. Конечно, по обыкновению Мила сделала вид, что пропустила услышанное мимо ушей, но для себя сделала вывод и прислушалась к ненавязчивому совету мужа. Как здорово он умел оказывать на нее влияние. Он даже сам не догадывался об этом… Мысли Милы снова и снова возвращались к Максиму. Она была уверена, что он так же часто вспоминает о ней. Она не могла думать по-другому. Как ни странно, но за полгода, что она провела в роли свободной женщины, Мила так и не привыкла к этому качеству. То, о чем она легко говорила, к чему пришел их брак, на деле оказалось довольно скучным, бессмысленным времяпрепровождением. Поначалу, расставшись с Максимом, она чувствовала, что словно бы сбросила с себя непосильный груз. Бесконечные обиды, недомолвки, молчанки, недовольство друг другом свели их брак на нет. Но очень скоро Мила поняла, что отчаянно нуждается в том, от чего так легко избавилась. Парадоксально! Ей был нужен Смыслов, его ответное молчание, скупые диалоги. Ей было жизненно необходимо раздражаться от вопросов, заданных им не вовремя, поглощать его заботу, время от времени снисходя до мимолетной похвалы. Мила хотела ложиться в постель, согретую теплом его тела, вдыхать запах его подушки. Обычно от нее пахло терпким одеколоном — любимый аромат Максима. Миле захотелось снова почувствовать прикосновения его рук, робкий шепот, крепкие объятия. В ней проснулись плотские желания, находившиеся в извечной дреме, когда Максим был рядом и так жаждал ее ласк, нежных слов. Теперь она оказалась в положении Смыслова, который, желая ее, натыкался на постоянные отказы, холодность, раздражительность. Как же он жил все эти годы?

Мила положила подушку на лицо, прижала ее руками. Она была готова на все, чтобы вернуть потерянное. Почему прозрение пришло так запоздало? Неужели нужно было разогнать всех, остаться в одиночестве, заболеть, чтобы расставить все точки над i? Мир перевернулся. Нет, он отвернулся, показав обратную сторону медали. На одной — успех, поклонники, материальное благополучие, на другой — пустота, страх, ожидание момента, когда тебя сомнут, забудут. И рядом никого.

Мила пыталась представить все так, словно не знала о том, что всегда и во всем существуют компенсации. Совершенно реальный закон человеческого бытия: получая одно, теряешь другое. Гонишься за призраком собственного благополучия, не замечая, что самое важное давно потеряно. Миле хотелось выть от бессильной злобы. Она обрушивала ее на себя безжалостно, разрушительно, но разве могло это хоть что-либо изменить? Она ведь сама хотела этого: планомерно, день за днем, год за годом забывала о родителях, взращивала равнодушие сына, изгоняла из сердца мужа любовь, разжигала зависть подруги. Стоит ли обращать внимание на такие пустяки? А теперь все эти мелочи, не заслуживающие раньше ее внимания, перевесили чашу весов. Кто-то словно нашептывал ей на ухо, что пришло время посмотреть правде в глаза. Благополучие было там, где дом, семья, любимый человек. Мила чувствовала, что сердце бьется все быстрее. Разочарование, боль, отчаяние переполняли ее, делая бессмысленным все, что может произойти дальше. Нет этого дальше — тупик, бессмыслица! Сердце Милы замерло. Она четко ощутила тот страшный миг, когда оно остановилось и… снова помчалось вскачь. Горячая волна прилила к лицу. Ничего не будет! Больше ничего, потому что она выбрала жизнь призрачную, шаткую, с колышущимися на ветру блестками мишуры. В ней ничего из того, что считалось вечными ценностями. Пустота и обида на весь мир, которому нет дела до Милы Смысловой, ее позднего раскаяния. Ему нужны герои с железными нервами, красивой биографией, эффектно обнажающими душу и тело для привлечения внимания. Публика легко создает кумиров и не менее легко отрекается от них, почувствовав слабинку, фальшь.

Дышать под подушкой было уже почти нечем, но это самоистязание словно позволяло Миле сосредоточиться, не расплывчато, а конкретно называть вещи своими именами. Мила понимала, что сейчас она совсем близко от той точки, с которой начинается отчет падения. Оно может быть стремительным, быстрым, но никогда поступательным и всегда без обратной дороги. Только вниз. Клубок из противоречий, раскаяний, вопросов, который оказался у Милы, был колючим. Так хотелось бросить его, не задумываясь. Пусть катится ко всем чертям.

Мила не знала, что с ней может произойти такое. Но даже лучшая подруга сказала, что все потеряно, что есть ошибки, которые невозможно исправить. Даже Ирка с ее меркантильным и примитивным взглядом на мир позволила себе усомниться в ее возможностях. Та, которая всегда смотрела на нее, открыв рот, вела себя так, словно Мила больше ничего из себя не представляла. Правду сказать, Мила не осталась в долгу, и теперь Ирина исчезла из ее жизни. Кто виноват — было уже неважно. Главное, что многолетняя дружба в миг разбилась, ударившись о глухую, прочную стену непонимания. Она возводилась давно усилиями обеих. Мила крепче прижала подушку, уже чувствуя, что ей не хватает воздуха. Самоистязание было ей сейчас на пользу. Мила ощущала прилив крови к лицу, сердце билось где-то высоко, в горле. Вот не станет ее, и что скажут близкие, что скажет Хмелевская, Хлебников? Произнесут дежурные фразы, потому что о покойных не говорят плохо. Какой ужас! Мила отбросила подушку на пол.

— Я — чудовище, произнесла Мила вслух и встрепенулась. Никто не услышал отчаянного признания. — Почему все так неправильно?