– Лали? – он ничего не понял из сбивчивой, почти истеричной речи Алии. – Где Алсу? Что с ней?

  – Она у меня. У меня дома. В служебной квартире…

  – Я понял, в какой квартире, – речь шла о квартире, предоставленной Алии Долматовой компанией Файзулина-старшего. – Что там делает Алсу?

  – Не могу точно сказать. Понимаешь, она приехала три часа назад, какая-то взвинченная, нервная, сама не своя. Я, естественно, пустила. Она закрылась в комнате и не выходит. Я боюсь, Дамир! Ей шестнадцать лет, мало ли что у неё на уме?! Потом приезжал Назар, искал Алсу, сказал, что это срочно. Я ответила, что не видела её с прошлого совместного праздника. Звонил твой отец, и ему я солгала, сказала, что меня нет дома, что не видела Алсу. А она не выходит из комнаты! Что мне делать? Что делать, если твой отец приедет с ключами?

  – Она что-нибудь говорит? – этого ещё не хватало. Только не сейчас.

  Алсу и близко не была так покладиста, как Карима. Воспитание в жёстких рамках Арслана Файзулина встречало протест в душе юной бунтарки, но всё же она всегда придерживалась семейных норм поведения. Мама лишь изредка сетовала на излишнюю самостоятельность Алсу, что, дескать, она в её возрасте, а уж тем более Карима, не вели себя так непристойно. При этом Дамир не ожидал проблем с младшей сестрой, тем более того, что решать их придётся ему.

  С другой стороны, кому? Очевидно, от отца дочь прячется, причём у постороннего человека. Шайтаны! Как не вовремя! Почему сейчас?! Алсу, девочка, неужели ты не могла совершить свой маленький бунт в другое время?

  Дамир коротко выдохнул:

  – Я в аэропорт. Если всё сложится, ночью буду у тебя. Продержитесь.

  Если выплеск Алсу окажется глупым детским капризом, то он лично выпорет ей задницу, со всем пристрастием!

  – Слушай меня внимательно, – выдавил из себя Дамир, смотря на бледную, почти зелёную Элю.

  Было ли ему жалко девушку? Да, шайтаны её раздери, было! Вопреки всему и вся. Жалко. Невыносимо хотелось рвануть на себя это глупое, бесящее его создание и заставить думать, заставить любить, заставить поверить.

  Стал бы Дамир Файзулин это делать? Нет.

  – Слушай, – повторил он. – Сейчас я уеду, вернусь, возможно, завтра, возможно, послезавтра. Документы будут у меня, – он показал взглядом на паспорт Эли и свидетельство о рождении Серафимы. – Квартиру закрою на сигнализацию. Откроешь дверь – приедет наряд полиции. Попытаешься выбраться – приедет наряд. Придумаешь, что я захватил вас с Серафимой в заложники, что ты домработница, случайно забывшая ключи, – всё, что угодно – будешь иметь дело с полицией. Уверен, им будет небезынтересно получить лишние звёздочки и премию за раскрытие преступления пятилетней давности – воровства денежных средств с пенсионной карточки старухи, в сумме сто двадцать восемь тысяч рублей. Ты хорошо поняла меня, Эля? – она молчала, пугая васильковыми всполохами. – Хорошо поняла?

  – Да, – наконец, выдавила из себя Эля… – Я поняла, – что опровергало сомнения, если они и были, что именно она украла карточку эби.

  – Умница. А если всё-таки сумеешь убежать, поверь, я найду и сделаю всё, чтобы забрать у тебя Серафиму.

  – Она не твоя дочь!

  – А чья? Андрея Геннадьевича?

  – Да!

  – Надо же, а документы говорят обратное… Семейный кодекс, – он усмехнулся, умирая внутри сто раз. Тысячу, миллион, и все разы без права на снисхождение.

  Спустя несколько часов он приземлился на родной поволжской земле.

Глава 38

Карима. Прошлое. Поволжье

  Карима вышла из школы и обессиленно шлёпнулась на скамейку в небольшом скверике напротив здания. Последний экзамен остался позади, впереди получение аттестата, выпускной, взрослая жизнь.

  Если бы Карима сказала, что за выпускной класс она устала – она не выразила бы и десятой доли своего состояния. Она училась, как одержимая. Зубрила, писала, переписывала, читала, анализировала, просиживала до утра над тестами, снова зубрила, читала, переписывала. Папа нанял несколько репетиторов-экспертов по ЕГЭ. Она участвовала во всероссийских олимпиадах – в одной, по физике, победила, и даже вытянула на серебряную медаль.

  Во что бы то ни стало Карима решила поступить в институт. Хороший, престижный, чтобы не дать себе ни единого шанса передумать, не отступить в последний момент, испугавшись самостоятельности или чужого, далёкого города.

  Кто бы мог подумать, что когда-нибудь Кариме остро будет хотеться уехать из родного дома. От мамы, папы, эби, от бесконечно спорящих Алсу и Назара, от Динара, заболевающего каждое лето.

  Настолько сильно, что иногда Карима не могла уснуть. Всё время представляла, как она уедет, где будет жить, новых знакомых, и это не были мечты, скорее от этих мыслей накатывала апатия, а потом и вовсе беспричинные слёзы. Ей было стыдно за свои мысли и желания, она перестала общаться с одноклассниками, даже наряд на выпускной выбирала почти из-под палки, когда мама, хмурясь, затащила в торговый центр, в дорогущий магазин.

  Казалось бы, впереди вся жизнь, а Карима чувствовала себя, как эби. То голова болела, то желудок, то подкатывала тошнота или колотилось сердце, словно пыталось выпрыгнуть из груди, становилось больно. Однажды мама вызывала неотложную помощь, у Каримы сильно закружилась голова, упало артериальное давление. До этого дня она не задумывалась, что давление может упасть или подняться.

  Мама ругалась, что Карима себя загнала проклятой учёбой, света белого не видит, на улице не бывает, воздухом не дышит. Пропади пропадом этот институт, если из-за него проблемы со здоровьем начинаются.

  Потом ездили к врачам, сдавали много анализов, по которым выяснилось, что Карима – здоровая, восемнадцатилетняя девушка. Только вот апатия никуда не уходила, как и желание уехать из дома, а значит – поступить в институт. В Санкт-Петербурге или Новосибирске. Не в Москве и уж точно не в городе рядом с домом – так придётся приезжать каждые выходные, а то и вовсе водитель будет доставлять от порога до порога.

  Дамир вернулся после нового года, праздник отмечали без него. Да и праздник ли это был? Одно название! Один Динар искренне веселился, остальные делали вид. Алсу с Назаром сидели тихие, ни разу не поспорив, не задирая друг друга, не толкаясь и не дразня.

  Дамир приехал с Равилем, откуда – Карима так и не узнала. Никто ничего не рассказывал – где был брат, чем занимался, что происходило с ним.

  Казалось бы – можно выдохнуть. Дамир дома. Дома! Живой, невредимый… Не выдыхалось, напротив, дыхание спёрло, неясное чувство тревоги нарастало и пугало до становившихся ледяными ладошек.

  Брат не был похож на себя. Дело не в том, что он сильно похудел, лоб прорезала глубокая, старческая морщина, глаза впали, как при тяжёлом заболевании. Он молчал, почти всегда молчал, когда открывал рот – голос его не был похож на голос прежнего Дамира, а звучал глухо, ломко, с пугающей хрипотцой. Не шутил с Назаром, не смеялся с Динаром, не подшучивал деликатно над Алсу. Не помогал маме, не переговаривался с отцом за обеденным столом. Его словно не было – пропал, растаял, исчез.

  Спустя совсем короткое время Дамир переехал в город, сначала снял квартиру, а потом купил. В хорошем районе, в центре города, недалеко от офиса компании папы, где теперь работал в полную силу, рядом с торгово-развлекательным центром и парком, куда, будто вчера, ходили после кинотеатра Карима с Равилем и Дамир с Элей. Дамир тогда смеялся, много шутил, а сейчас…

  Всё Эля виновата! Никто её не обвинял и даже имени не произносил в семейном доме Файзулиных, но Карима знала – Эля виновата во всём, что случилось с Дамиром. Из-за чего мама начала постоянно красить волосы, борясь с сединой, а эби лежала в больнице – первый раз в жизни, не считая родов.

  Карима попросту не могла больше жить дома, она мечтала уехать, всё равно куда, главное – подальше. Без веской причины ей бы никто не позволил жить в далёком городе, а ради учёбы – да. Это и папа подтвердил, когда Карима пришла к нему советоваться по поводу поступления, показав список вузов, где хотела учиться. Он или не обратил внимания на то, что все институты далеко от дома, а Московского, куда Карима проходила по олимпиаде, нет вовсе, или промолчал, лишь напомнил: «Если что – пойдёшь на платное, не переживай».