– Нельзя, – бубнила она сквозь слёзы. – Нельзя!
– Почему? – опешил Дамир.
– Примета плохая, – ревела Эля. – Очень плохая.
Дамир не нашёл, что ответить. Приметы… кто в них верит? Оказалось, Эля верит, мама верит, эби. И даже Карима вылупила глаза на брата, как на умственно отсталого, когда тот поведал о попытке облегчить быт будущей мамочки, и категорично заявила – ничего покупать до рождения ребёнка нельзя. Нельзя! Нельзя, и всё тут! Как ему в голову такое пришло? Взрослый же уже, а ещё муж, называется, – трещала Карима как сорока.
– Не связывайся, – засмеялся отец, садясь рядом. – Ты никогда не поймёшь, что у женщины в голове, а что у беременной в голове – и Аллах не знает. Мы всё купим, не переживай.
И всё-таки перемены настроения Эли пугали Дамира, дезориентировали. Она то смеялась, то плакала. Когда морок первой встречи прошёл, он разглядел синеву под глазами жены и припухлые веки, словно она плачет пока он не видит. Дамир допытывался, в чём дело, но ничего узнать не смог. Лишь вызывал бурные, отчаянные слёзы. Эля капризничала как самый настоящий ребёнок. Надувалась, отворачивалась, отказывалась говорить, потом снова ревела, требовала поклясться, что он не бросит её «ни за что, ни за что», и снова горестно, на разрыв, вздыхала.
– Ах ты, собака немая! – схватила эби Дамира за ухо. – Что пристал к девчонке? Легко ей, по-твоему? Плачет, значит, надо так организму. Уймись!
– Гормоны, – улыбнулась мама. – Просто гормоны. Беременные не головой думают, а животом, – она показала на застывшую в странной позе на лестнице на второй этаж Элю, молча говоря: «А я тебе говорила, какой ей Нью-Йорк».
Сам же праздник прошёл замечательно, даже Эля не капризничала и не плакала. Долго о чём-то шушукалась в комнате с Каримой, принарядилась, как и сестра. Стол ломился от яств. Дамир был в восторге буквально от каждого блюда, особенно от тех, что приготовила Эля. Оказывается, она училась готовить и многое уже умела. Даже эби поделилась с ней секретом своего чак-чака, и когда он попробовал кусочек с её рук, не смог сдержать стона наслаждения.
– Понравилось? – с надеждой в голосе пропищала Эля.
– Очень! – искренне ответил Дамир.
– Ух ты! – завизжала она и повисла на шее, чмокая в подбородок, губы, нос, куда попадала, попискивая и довольно пыхтя.
В итоге Дамир не выдержал, впился в губы настырным поцелуем, подхватывая на руки всё ещё лёгкую Элю. Потом-то он заметил осуждающий кивок отца и ошарашенные глазёнки Алсу – не принято в их семье откровенно выражать свои чувства, тем более чувственность. Дамир проигнорировал, условности не касались его, огибали волной, он наслаждался тем новым годом, дышал, жил, был счастлив и слеп.
Были и фейерверки, и подарки, и умопомрачительный секс, и приезд Равиля с поздравлениями и подарками – первого января после обеда. Отглаженный, благоухающий, свежий, будто не кутил всю ночь напролёт с Иванушкиной. Малышню Равиль одарил щедро, как и всегда, даже Алсу достались бусы «почти как у взрослой». А Кариме преподнёс гребни для волос с натуральными камнями – вполне скромный, девичий подарок, ни к чему не обязывающий. О стоимости гребней ручной работы можно было только догадываться, продуманный и щедрый дар. Сестрёнка довольно зарделась, убежала в комнату, а вернулась уже с гребнями, широко и счастливо улыбаясь.
Дамир улетел на следующий день, Эля снова ревела и требовала поклясться самыми страшными клятвами, что он не бросит её никогда и несмотря ни на что. Он поклялся.
Бросила она его.
Глава 32
Дамир. Прошлое. Поволжье
Он не сомкнул глаз ни при трансатлантическом перелёте, ни в Европе, меряя шагами терминалы аэропортов, ни в Москве. Ни, тем более, когда упал в автомобиль Юнусова, не произнёсшего ни слова с момента, как встретил друга.
Что случилось, как могла произойти эта несправедливость, почему? Тысячи вопросов теснились в голове Дамира, перебивая друг друга, истерично крича, вопя, плача.
Эля родила немного раньше срока, его заверили, что всё в порядке, всё хорошо. Мальчик. Жена назвала его Тимом, молодой отец согласился. Тимур – хорошее имя, – какое-то время проведёт под наблюдением врачей, но совсем скоро будет дома. А с Элей всё прекрасно, она чувствует себя хорошо, скоро её выпишут.
А после начался форменный сумасшедший дом: мама плакала в трубку, как заведённая, твердя, что всё хорошо, Тимур пока в больнице, но это нормально.
Нормально. Нор-маль-но.
Эля с ним, поэтому и на телефонные звонки не отвечает, некогда. Днём заботится о малыше, ночью спит. Это нормально.
Нормально. Нор-маль-но.
По кругу, как с ума сошедшая белка. Никто не ответил ни на один вопрос Дамира. Ни вздыхающая мать, ни смурной отец, ни Эля, которая попросту игнорировала сообщения.
Нормально. Нормально. Нор-маль-но.
Пока среди ночи не раздался звонок от Каримы, что само по себе было пугающим – сестрёнка общалась исключительно через мессенджеры, не утруждая себя звонками, да и разница во времени играла роль.
Тим умер.
«Всё-таки умер». Всё-таки!
Погода стояла не весенняя, моросил леденящий дождь, казалось, вот-вот пойдёт снег, придавливая начавшую распускаться кое-где зелень. Поля пугали чернотой, деревья стояли голые, чёрные, прорезающие серое небо с тёмными кучевыми облаками.
Машина свернула в родное село, мелькнула в боковом окне кобальтовая Волга, хмуро приветствуя Дамира, напомнив васильковые всполохи. Внутренности болезненно сжало, Дамир схватился за горло, машина резко остановилась. Выворачивало его долго, до желчи, до темноты в глазах. Равиль молчаливо стоял рядом, позже подал руку и протянул бутылку воды.
Они подъехали прямо к мусульманской части кладбища. Огромная толпа народа топталась вдали. Дамир хлопнул дверью и двинулся по протоптанной тропинке, скользя по грязи. Куртку он сбросил ещё в поле, остался в футболке. Он не чувствовал холода, влаги от дождя, ужаса. В тот момент ему жизненно необходимо было получить ответы на свои вопросы, сотни, тысячи вопросов.
На холме из свежей земли лежали цветы и игрушки, люди тихо огибали Дамира, как спокойная река в погожий день, шурша ничего не значащими для него словами: «Приехал», «Горе-то какое, горе», «За что испытания добрым людям посылает?».
Он не видел ничего, кроме свежевыкопанной земли. Могила…
То, что останется на долгие годы в памяти Дамира, скорее всего, до конца дней. Рядом не было Эли, сколько бы он ни искал её глазами. Не было эби, Каримы, не было мамы, только отец и Назар, хотя тот сам ещё был ребёнком.
У дома из огнеупорного кирпича стояла карета скорой помощи, а сам дом погрузился в зудящую тишину, даже Динар молчаливо сидел на диване, вытянувшись по струнке. Эби подняла сухие глаза, старческая рука потянулась к внуку. Дамир не выдержал, рухнул на колени, не давая себе труда сдерживать слёзы. Эби бубнила какие-то слова, кажется, что-то из Корана. Если бы Дамир только знал их, он нашёл бы в себе силы не сходить с ума, пройти с мужеством через это испытание, но он не знал.
– Эля, где Эля? – было первое, что он спросил. Динар ответил, что Эля в своей комнате, к ней приехали доктора. Эби удержала внука, не давая пройти к жене.
– Ты ей не поможешь сейчас, – вздохнула эби, удерживая руку Дамира. – Ничем не поможешь, – отчего-то он послушался.
Появился врач скорой, сообщил, что пациентка проспит часов восемь, никак не меньше. Осмотрел эби, хмуря брови, предложил госпитализацию, старуха пренебрежительно махнула рукой на молодого парня. В итоге бригада собралась восвояси, спеша покинуть дом, погружённый в траур, наказав, глядя на эби, если что – срочно вызывать их. Зарёванным же Кариме и Алсу дали валерьянку в таблетках. Всё это пролетело перед взглядом Дамира, как чёрно-белое немое кино. Он наблюдал, но уже тогда чувства, одно за другим, начинали атрофироваться в его организме. Влад Цепеш вступал в свои права.