меня. Уставший, вновь постаревший.

– Все мы говорим с призраками, Руф. Каждый со своим.

– Ненавижу этот город. – Он сунул в карманы сжатые кулаки. – Неделю назад убили девушку – модель. Ну как модель, фотографировала себя сама и выкладывала в свой блог. С открытым лицом, в современной одежде. Говорила о том, что мир меняется и надо меняться вместе с миром, быть дружелюбнее и больше доверять друг другу. Отринуть ограниченность, которую навязывает религия. Отказаться от жестокости, от наказаний. Ее убил собственный брат по причине того, что она позорит семью. Сначала зашил ей рот, а потом задушил. Получил два года условно… Тут это называют «убийства чести», и люди в обществе не считают их за убийства….Двадцать тысяч смертей каждый год. По официальной статистике. Мать Кира, – он ткнул пальцем в пол, показывая на нижнюю квартиру, где жил мальчишка, с которым я познакомился сегодня, – муж избивал почти каждый день за то, что она работает в банке и общается с посторонними мужчинами, хотя сам жил на деньги, которые та зарабатывала. Ни хрена не делал, лежал на диване и покуривал кальян с приятелями по вечерам… И таких историй мне известно бесконечное количество. Девчонка пятнадцати лет оглянулась вслед мотоциклисту, и дома родители облили ее кислотой, посчитали, что она станет шлюхой, если такая наглая, что может посмотреть вслед незнакомцу. Брат забил до смерти сестру за то, что собралась выйти замуж за человека, который ему не нравился… Муж убил жену, потому что вышла из дома без спроса. Женщин закидывают камнями, обливают кислотой, закапывают в землю, душат, режут, жгут… – Он запнулся, тяжело дыша, словно больше не мог тащить на себе эту неподъемную тяжесть, и сказал едва слышно: – Это хорошо, что Эрис… погибла сразу. Я не хочу… не хотел для нее такой жизни.

Свободный человек не должен жить в рабах. Для каждого из нас это было законом жизни. Лучше умереть, чем каждый день унижаться перед тюремщиками. Я помнил историю Полиса. Во время войн с чуждыми народами целые семьи принимали яд, если погибало войско, в котором сражались их отцы, мужья и сыновья. Неспособность сражаться равнялась смерти. Отвергая саму идею рабства и существования в новом мире, где устанавливали свой порядок враги.

Руф всю жизнь прожил в Александрии, принимая правила и порядки агломерации. Но в момент опасности поступил как истинный житель Полиса.

– Севр сделал бы для нее то же самое, – сказал я. – А она – для него. Я убил бы своего близкого человека, чтобы спасти его от пыток. И любой из уроженцев Полиса поступил бы так же. Палач получит лишь мертвое тело, которое ничего не чувствует, которому уже все равно, что с ним будет. А жертва обретет свободу.

– Притяжение крови, – пробормотал Руф, устало потер глаза. И мне показалось, что он повторяет чью-то мысль, которая давно крутилась в его памяти.

– Когда мы закончим с этим делом, хочешь уехать в Полис? Жить спокойно?

Он покачал головой.

– Мне там нет места. Он выпил меня без остатка, этот город. Уже давно. И продолжает каждый день отжирать по кусочку.

Руф провел обеими руками по лицу, яростно потер щеки, рассмеялся хрипло:

– Вот почему они не хотели, чтобы я обращался к вам. Знали, что произошло на самом деле и что эту правду можно вытащить из меня.

– Мы все время балансируем на тонкой грани, Руф. Мой друг – оракул, и его основное правило: не сказать человеку лишнего, чтобы не сломать ему жизнь.

– Ладно. – Он отмахнулся от этих сведений, не желая слушать оправдания местным сновидящим, опустился на стул. – Какие у тебя планы дальше?

– Мне нужно встретиться с Аминой. Лично. Хорошо бы побеседовать с ней о деяниях ее отца. Если ей что-нибудь известно об этом.

– Смотрю, пока она не особо стремится разговаривать с тобой.

– Сделаем еще одну попытку.

Не расстегивая, я стянул через голову мокрую от пота рубашку, кинул, не глядя, на стул.

– Позвони своему другу из газеты еще раз. Пусть напишет новое письмо. О том, что журналист… нет, лучше историк из Полиса приехал в Александрию специально для того, чтобы встретиться с госпожой Аминой. И хочет сделать ей важное, конфиденциальное предложение.

Руф в задумчивости почесал спинку носа, выпрямился на скрипнувшем стуле.

– Ладно. Сделаю.

Он договаривался со своим приятелем, пока я был в ванной, где пытался смыть усталость этого долгого дня.

Получалось плохо. Струи воды лупили по голове и плечам, стекали по спине, омывали ступни и уносились в сливное отверстие с грохотом водопада. Утерянное спокойствие и силы не возвращались.

Рассадник дэймосов, вот что такое Александрия.

Левк мертв. Скорее всего. Или провалился в глубокую кому. А я собираюсь еще сильнее разворошить это гнездо. Если до этого я всего лишь наблюдал на краю ямы за копошением ядовитых гадин, то теперь придется залезть в нее с головой.

Не знаю, сколько я простоял под душем, но когда за дверью прозвучал голос Руфа, понял, что замерз основательно.

– Мэтт, ответ получен.

Я выключил воду, поспешно вытерся, натянул джинсы, вышел из ванной.

– Встречи не будет.

Лицо Руфа, освещенное белым светом от экрана ноутбука, было озадаченным и одновременно усталым. Веки покраснели, глубокие тени изрезали лоб.

– Я ожидал этого. Приманка «гость из Полиса» не сработала. Значит, завтра… – я взглянул на часы, – уже сегодня поеду поброжу у ее дома.

Он нахмурился еще сильнее. Потер подбородок, заросший седой щетиной.

– Слушай, Мэтт. Я не хотел втравить тебя в такую опасную игру. Один раз нас уже попытались взорвать. Чего ожидать теперь?

Я понимал его. Руф всего лишь желал узнать, что произошло с теми двумя из его прошлого. И наказать виновных в их смерти, но не вступать в разборки дэймосов.

Я плюхнулся на диван и вытянул ноги. За окнами отдаленно шумела ночная Александрия. Горели разноцветные огни, с ревом проносились машины и мотоциклы, ароматный запах благовоний и кальянов просачивался в квартиру вместе с неумолкающим гомоном. За стеной снова начали вопить и плакать. Сквозь узкие щели в жалюзи врывались дымные полосы кипящего света.

– У тебя есть близкие, Руф? – спросил я, следя за желтым пятном, ползущим по потолку.

– Нет. Родители очень давно умерли. Больше никаких родственников. Я один.

– Когда я говорю «близкие», имею в виду друзей тоже.

– Был. Но погиб. Лет пятнадцать назад. Почему ты спрашиваешь?

Потому что вряд ли я смогу защитить тебя. Дэймосы с легкостью «исчезают» в своих играх, что уж говорить о простых людях.

– Никто не будет жалеть о моей смерти, – произнес он, словно прочитав мои мысли. – Мне почти восемьдесят, Мэтт. Сколько, думаешь, я еще проживу? Хорошо если свалюсь сразу с остановившимся сердцем. А если придется умирать в местной больнице? Медленно гнить, прикованным к постели, превратиться в беспомощный кусок мяса… Когда любая собака может пнуть, унизить… Не