В следующую секунду я отставил в сторону размышления и взял на три удара турнирную скорость. Огорченно взвизгнувший после промаха Маскин даже не успел ни разу толком меня коснуться, когда я распорол рукав верхнего халата Эмраха, сорвал с его груди деревянный медальон-амулет и напоследок пощекотал изумленно моргающего ит-Башшара в самом интимном месте всякого Придатка.
Чэн к тому времени уже сидел на земле, разбросав ноги и скучающе глядя на Маскина Тринадцатого, а тот вслепую рубил воздух так, где по его предположениям должен был находиться Чэн или хоть что-нибудь, принадлежащее Чэну.
Надо отдать должное Поясу Пустыни – рубил он рьяно, но чисто, с полным контролем и соблюдением законов Беседы.
– Ты что-то начал о традициях и их подлинных ревнителях, – равнодушие в голосе далось мне с некоторым трудом, потому что турнирные скорости даром не проходят. – Я так понимаю, что изворотливый харзиец, движимый местью за погибшего Придатка, попытался разыскать Тусклых и...
«И малость свихнулся», – хотел добавить я.
Но не успел.
– Нет, – ударил Пояс Пустыни.
– Не попытался, – еще раз ударил Пояс Пустыни.
И еще один раз:
– Нет. Не попытался. Я их нашел.
Я не двигался. Маскин Седьмой, ныне Тринадцатый, рубил по-прежнему чисто и честно, не касаясь Чэна – но что-то изменилось в его ударах. Не так вибрировал гибкий клинок, не так свистел рассекаемый воздух, движение было уверенней, оттяжка – быстрей и резче...
Маскин Седьмой. Тринадцатый. Двенадцать свидетелей, не боящихся красного цвета, и гордый меч проклятого Масуда... Пояс Пустыни, Маскин, бывший Седьмым и ставший Тринадцатым.
У меня не было никаких доказательств.
Я вообще не верил ни единому его слову.
Клинок Пояса Пустыни был, как положено, прохладным и блестящим, исправно отражая лучи заходящего солнца.
И все-таки... последние удары были совсем другими. Я это знал лучше любого другого Блистающего. Или нет, не любого – но многих, очень многих... почти всех.
– Я их нашел, – повторил Пояс Пустыни, останавливаясь, и его Эмрах опустился на землю рядом с Чэном. – А еще я найду ту саблю, что убила моего прежнего Придатка. Нет, я не стану казнить ее за это – месть больше не ослепляет меня – но ее Придаток умрет. Они сказали, что помогут мне, и это будет угодно Прошлым богам...
– Тусклые? – спросил я.
– Тусклые, – ответил он.
Мы разговаривали скучно и монотонно, словно речь шла о кольцах для старых ножен или выборе дерева для подставки.
– Ну-ну... – протянул я. – Может, познакомишь?
– Может, и познакомлю, – отозвался он. – Думаю, ты быстро найдешь с ними общий язык. Тебя ведь теперь даже переучивать не надо... потом ты Высший, будешь правителем... и мастер, каких мало. Будто я не понимаю – я тебе не со-Беседник, ты со мной можешь сделать все и даже больше...
И вот тут я поверил.
Никогда прежний пылкий и самолюбивый Пояс Пустыни не произнес бы этих слов; никогда не сознался бы в том, что уступает мне или любому другому Блистающему в искусстве Беседы.
Эмрах ит-Башшар легко поднялся с земли.
– Ну, я пошел, – звякнул Пояс Пустыни, вводя острие в крепление рукояти и, щелкнув, замыкаясь в кольцо. – Еще увидимся.
Чэн сидел, широко разбросав ноги, я лежал рядом, упираясь Чэну в голень – и оба мы смотрели вслед удаляющимся Эмраху ит-Башшару и Поясу Пустыни из Харзы.
Солнце уже почти село, небо на западе было сиреневым с багровыми прожилками, и обнаженный клинок-пояс отливал красным, отчего идущий вразвалочку Эмрах казался перерубленным пополам.
От пруда тянуло сыростью.
...Положительно, сегодняшний день оказался уж очень богат событиями. Это явно не к добру. Хотя ничего откровенно плохого вроде бы не произошло, но мы с Чэном успели привыкнуть к простой истине: обилие происшествий ни к чему хорошему не ведет. Возьмем, к примеру, раскопанные дотошным Косом в архиве сведения – что теперь с ними делать? Мало нам было Шулмы? Теперь еще эти странные смерти и исчезновения старейшин Совета Высших – и главное, в этом же совершенно некого обвинить! Потом визит Матушки Ци – ох, и хитрая же старуха! Самому тупому Блистающему (Обломок не в счет) понятно, что она чего-то не договаривает... Еще одна загадка, которая явно смыкается с первой.
Дальше – явление Маскина Седьмого-Тринадцатого! Оказывается, он-таки нашел непонятно кого, но зовет их Тусклыми (асассинами, с точки зрения Эмраха). Впрочем, кого бы он ни нашел – если не считать, что вспыльчивый харзиец просто двинулся клинком – то нелишне предположить, что эти Тусклые играют в происходящем какую-то тусклую роль. Какую?..
Вопросы, вопросы, снова вопросы – и ни одного ответа.
Когда мы выезжали из Кабира, злобы было больше, зато вопросов – меньше. Была Шулма, из которой исходила угроза нашествия; были Блистающие во главе с Но-дачи, бежавшие из Шулмы; было их желание расшевелить Блистающих эмирата, заставив их (нас!) вспомнить кровавые навыки. Это – страшно, это – жестоко, но более или менее понятно. Я хотя бы знал тогда, что делать – или не знал, но надеялся по дороге узнать. А теперь...
С какого конца начинать?
Свадьба еще эта...
...Чэн лежал одетый на кровати, касаясь меня правой рукой, и мы размышляли. Вместе. Довольно давно. И довольно безуспешно. Потом Чэн встал, взял Дзюттэ со стола и перевесил его на стенной ковер.
На почетное место.
Дзю никак на это не отреагировал. Тоже размышлял, наверное. Или спал. Или притворялся.
Во всяком случае, что бы он ни делал – он делал это молча.
И на том спасибо...
В дверь постучали.
– Войдите, – бросил Чэн-Я.
Дверь открылась, и на пороге возникли Кос, Заррахид и Сай.
Все трое весьма сконфуженные.
– Ты извини, Единорог (Чэн), – сказали они все вместе, – но мы... твою... подставку... нечаянно... поломали... вот.
Так и знал, что добром этот день не кончится! Мою подставку! Мою первую подставку! Мою любимую подставку! Мою ореховую подставку!..
Мою первую любимую ореховую подставку!
– Ну, не то чтобы мы ее совсем поломали, – виновато проскрипел Сай, – вернее, совсем, но не то чтобы мы – скорее, я...