Чтобы скрыть смущение, я глубже ушел в Чэна – да нет, я просто нырнул в него! – и уже глазами Чэна-Меня более спокойно посмотрел на обеих Эмейских спиц, а потом – на Юнъэр Мэйланьскую.
«Ушастый демон У! – думал Чэн-Я. – Любой нормальный мужчина – а я нормальный мужчина, и не одна только Чин может подтвердить это – при виде правительницы Юнъэр просто обязан потерять на некоторое время дар речи! И взамен приобрести глупую улыбку и собачью преданность во взгляде. Нет, конечно, она отнюдь не ослепительно прекрасна и тому подобное – а я не влюблен в нее, чтобы приписать ей все эти достоинства – но воистину это самая женственная из всех виденных мною женщин... сама Мать Плодородия, символ темного начала...»
Я понял, что прятаться некуда. Чэн-Я мог совершенно спокойно смотреть на кокетливо вертевшихся Эмейских спиц, но не мог равнодушно видеть госпожу Юнъэр; зато Я-Чэн рассматривал госпожу Юнъэр разве что с легким интересом, но зато две хрупкие спицы...
Что делать?!
«Что делать?! – думал Чэн. – Нет, я не стану описывать эту гибкую талию зрелой, но не начавшей полнеть женщины; талию, отягченную бедрами танцовщицы из храма Яшмовых фей... и не стану я описывать ее легкую уверенную походку, и властно-ироничный взгляд, и...»
Я неожиданно пришел в веселое расположение духа и неслышно засмеялся.
«Проклятье! – выругались мы оба, но уже с изрядной долей юмора. – Нет, я – оба наших “я” – не стану все же вообще ничего описывать, а лучше буду думать о Чин и Волчьей Метле, и о том, что наши сверстники в Кабире давно имеют по две, а то и по три жены...»
Нет, лучше мы вообще ни о чем не будем думать.
Совсем.
– Будете молчать, – предупредил меня Обломок, – я начну первым. И тогда не обижайтесь...
Это отрезвило нас почище ведра холодной воды (на Чэна) и удара Гвениля (по мне). Достаточно было лишь представить себе возможную галантность нашего Обломка и его манеру вести светские беседы, чтобы сказать вслух хоть что-нибудь, не давая это сделать Дзюттэ.
Чэн поспешно вскочил, с грохотом опрокидывая скамеечку и роняя жаровню – последняя, к счастью, была холодной, иначе не миновать пожара – а я вылетел из ножен в изысканном салюте, перерезав по дороге какую-то планку ближайшей к нам шторы; планка оказалась опорной, и штора, скособочившись, чуть не брякнулась на пол.
Следующая же фраза Эмейских спиц привела меня в ужас.
– А вы совсем такой, каким мы вас себе представляли, – хором заявили спицы, и их центральные колечки, в которые были продеты пальцы Придатка... в смысле госпожи Юнъэр, мягко звякнули. – Совсем-совсем такой... Можно?
«А вы совсем НЕ такой, каким я вас себе представляла, – отдались во мне слова Юнъэр Мэйланьской, услышанные Чэном. – Совсем-совсем не такой... гораздо мягче и в то же время мужественней. Наверное, так не бывает... и еще вы моложе. Можно?»
– Можно, – ответили мы, не совсем точно понимая, о чем идет речь.
Кончики спиц легко и нежно коснулись Чэновой груди, и шнуры верхних застежек марлотты опали вниз. Затем спицы скользнули по обнаружившемуся зерцалу доспеха, медленно обводя вязь вычеканенного двустишия-бейта, чуть посвистывая от соприкосновения с полированным металлом, задевая платками разошедшиеся в стороны полы марлотты... это было так по-женски, столь откровенное проявление любопытства...
И тут я уже почти совершенно успокоился. Доспеха они, понимаешь ли, не видали никогда! Потрогать им, понимаешь ли, захотелось! То мы с Чэном такие, как они, понимаешь ли, себе представляли, то не такие... Шулма их забери! Привыкли, небось, что от поклонников отбою нет... ну что ж, значит, будем поклонниками!
– Мне говорили, что я знатен, – отчетливо прозвенел я, описывая соответствующую этикету восьмерку, – но перед древностью рода Эмейских спиц Мэйлань-го бледнеет древность любых родов (это была неправда, но кто возьмется проверять правдивость лести?)! Я учился изяществу обхождения и благородному умению Беседовать, достойным истинного Блистающего, но перед вашей утонченностью и остротой ума, о повелительницы помыслов, тускнеют любые достоинства – если, конечно, они не принадлежат вам! Ну что, я могу считать себя прощенным за первую неловкость?
Правая спица поиграла со шнуром марлотты и, опустившись вниз, остановилась у рукояти Дзюттэ.
– А это, надо полагать, личный советник ятагана Шешеза фарр-ла-Кабир, Дзюттэ... э-э-э...
– Надо полагать, – довольно-таки невежливо прервал ее Дзю. – Дзюттэ Обломок, с вашего позволения! Только я не советник. Я – шут. Не верите? Ну хотите, пошучу? Могу даже вполне прилично...
– Жаль, – протянула левая спица.
– Что – жаль? – немедленно заинтересовался Обломок. – Что могу шутить вполне прилично? Тогда, опять же с вашего позволения, могу и вполне неприлично...
– Нет, не это, – хором ответили Эмейские спицы. – Жаль, что вы не советник. А то бы вы посоветовали Мэйланьскому Единорогу не расточать нам излишних комплиментов. Это мы слышим ежедневно, и для этого не надо уезжать из Мэйланя в Кабир, чтобы спустя сотню лет вернуться обратно.
– Зато я расточаю комплименты довольно редко, – вмешался я. – А в последнее время, знаете ли, вообще обходился без этого. Такое уж оно получилось, мое последнее время.
– Вот-вот, – усмехнулась правая спица. – Теперь вы больше подходите для той роли, которую вам приписывают во всем эмирате.
– Роль? Какая роль?!
– Роль героя. Сурового Блистающего древности, чудом попавшего в наше тихое и спокойное время.
Я еле сдержался. В наше тихое и спокойное время... вот Детский Учитель посмеялся бы, если бы услышал. Впрочем, он и при жизни был сдержанным, а смеющимся я его не видел вообще никогда.
– Вы сказали – в наше тихое и спокойное время, – я опустился в ножны и говорил теперь тихо и невыразительно. – Я до того сказал: в последнее время. Я не гожусь в герои древности, я не уверен, были ли в древности герои; я даже не уверен, были ли в древности Блистающие, осознающие, что они – Блистающие; я говорю банальные комплименты, но все это оттого, что я боюсь.
– Боитесь? – удивлению спиц не было предела. – Чего? Или – кого?
– Я боюсь, что наши слова сольются, и придется говорить: в наше тихое и спокойное последнее время. Вот этого-то я и боюсь.