Люся узнала о своей страшной беде только поздним вечером.

По какой-то давно установившейся традиции они пришли к ней втроем. Начальник летно-испытательной службы Василий Петрович Донченко, его заместитель Сергей Венедиктович Берков и сосед по дому Леня Круглов, который вместе с Алексеем, ее мужем, служил еще на Дальнем Востоке, где они близко и сошлись семьями.

Все трое были в военной форме, при фуражках и, войдя в дверь, разом сняли их и опустили головы. И тут она все поняла… И рухнула бы на пол, если бы здоровяк Леня не подхватил ее и не усадил осторожно на стул у вешалки. Так они и стояли молча в прихожей, то ли не зная, что говорить, то ли понимая всю тщету своих усилий как-то сгладить принесенное ими в дом горе. А то, что именно горе, было ясно и без всяких слов…

Жены летчиков, а особенно испытателей, конечно же, неординарные люди. Штучной, как говорится, работы. Всё они знают наперед, а чего не знают, о том несомненно догадываются.

Вот и Люся, вмиг осознавшая, что осталась совершенно одна с двумя малолетками на руках, двенадцатилетний Сашка все равно ребенок, вдруг поняла, что все без исключения домашние и житейские заботы теперь рухнули на ее плечи. Оно и прежде было так, что груз этот она предпочитала тащить на себе, поскольку за спиной Алексея оставалось самое главное: обеспечение семьи. Тоже смешное обстоятельство, ибо ее собственная педагогическая зарплата была ничуть не меньше мужниной. Это за особые испытания, бывало, выдавали ему всякие премии. А так… Но все равно была в доме голова… А теперь ее не стало. И это прозрение показалось ей настолько страшным, что прямо-таки хлынуло, вылилось отчаянной истерикой.

Молчание в трагическую минуту бывает особенно тяжким. Когда в буквальном смысле у тебя опускаются руки, не знаешь, что делать, куда прятать глаза, когда возникает ощущение, что это твоя прямая вина во всем, что свалилось на головы ни в чем не повинных людей. И ты видишь их, и сам начинаешь неожиданно понимать, почему в старые времена казнили гонцов, приносящих худую весть: отрубил такому голову и чувствуешь, что тебе вроде бы самому становится легче.

Вот и ощутимо заполняющее собой тесную прихожую трагическое молчание уже становилось просто невыносимым, когда Люся повалилась со стула на пол и закричала истошным голосом, забилась в судорогах. Оборвалась проклятая тишина и появилась необходимость что-то немедленно делать. Ну прежде всего, конечно, помочь женщине. Поднять ее, перенести в комнату, на кровать положить, полотенце, наконец, намочить, чтоб остудить голову. Воды, что ли, принести из кухни в стакане…

Такие нетрудные и даже в чем-то облегчающие смутную душу действия постепенно вернули нормальное состояние духа всем, кроме, разумеется, семьи Мазаевых. Увидев, что с матерью происходит что-то непонятное, заорал дурным голосом младший Алексей. А старший сын лишь насупился и сердито глядел на виновников пришедшей в дом беды.

Он потом только поймет, что произошло. Но уже сейчас, может быть, впервые в жизни, ему пришла в голову странная мысль, что он остался в доме вроде бы за старшего. Никогда так не думал, а теперь словно озарило. Поэтому и орать, плакать он не собирался, а вот приструнить младшего, чтоб криком своим не полошил соседей, следовало. И он силком оторвал Лешку от матери, лежащей ничком с мокрым полотенцем, закрывшим все ее лицо, и привычно уволок в «детскую» комнату. Мельком, проходя мимо, взглянул на висевшую над пианино большую цветную фотографию под стеклом, где были сняты отец с матерью — она в белом платье, а он в синей летной форме с погонами полковника, и неожиданно почувствовал тугой комок в горле. Кашлять захотелось, и он грубо так, по-уличному, откашлялся и даже зло сплюнул на пол, что делал только на улице. А чтобы и самому не зареветь в голос, стал кричать на брата, чтоб тот немедленно успокоился и не трепал нервы. Мамина фраза, когда ей сильно надоедали братья-разбойнички…

И еще однажды Саша вспомнит этот тяжкий для себя момент и поймет наконец то, чего никак тогда, двенадцатилетним пацаном, понять не мог. Несмотря на обилие людей в квартире, куда на крики все-таки пришли соседи, стало в доме пусто. Одиноко. Вот люди ходят, говорят о чем-то, утешают мать, сами плачут, либо просто глаза вытирают, как эта тетя Рита, которая никогда и мужа-то своего не имела, а все чужих дядек в гости к себе водит. Глаза-то трет, а слез никаких не видно. Больше взглядом по стенам шарит. И чего им всем тут надо? Знать бы…

Вечер уже. Лешка поревел и заснул. И соседи разошлись. А за столом на кухне остались только мать, папин начальник, дядя Вася Донченко, и жена дяди Пети, который нынче летал вместе с папой, а теперь находился в госпитале, откуда и приехала недавно тетя Инна. Увидев Сашу, Донченко махнул ему рукой, подзывая к себе, а когда мальчик подошел, обнял его и посадил к себе на колено. Прижал к груди, где его больно укололи колодки орденов с медалями. Саша и отстранился немного, а дядя Вася не понял почему и снова прижал, сказав:

— Вот же ж какая зараза вышла, сынок… А я ж ведь сидел там, на вышке-то. Приказываю оставить машину к такой-то матери! Молчит…Только, говорит, от города отвернули, а тут поселок, мать его! И откуда взялся?! Как назло… Петьку, говорит, заставил покинуть. Ну почему?! С какого хрена этот флаттер соскочил?! Ты ж понимаешь, сынок, твой батя уже кидал эту машину в штопор! Срывал так, что от нее перья должны были лететь! А не летели! Будто нарочно ждали… И дверь еще эта проклятая… Ох, сынок, все бы им поотрывал к едреной фене! Такого человека загубить!

— А вот Петя говорил… — вклинилась тетя Инна, тоже, как и Люся, вся зареванная, но поменьше, конечно. Рада ведь, что дядя Петя живой остался, хоть и в госпитале.

— Да чего там Петру-то говорить? — отмахнулся Донченко, отпуская Сашу со своего колена. Он потянулся к пачке «Беломора», который курил постоянно, отчего и пропах весь табачищем. — Считай, родился заново… Был же я у него, сам и отвозил. Об сосну его шарахнуло, там и повис, пока сняли. Главный вопрос! Откуда флаттер взялся?! Куда эти смотрели? Что они там считали? И насчитали, мать их… А вот за Леху твоего, Люсенька, — сказал вдруг с отчаянием, — все они молиться на тебя должны… И на детей твоих, которые от Лехи нашего остались… Не… — всхлипнул он вдруг и стал одной рукой тереть глаза, а другой давить в блюдце папиросу. — Не дадим пропасть… это мое тебе слово. И ему тоже… Ох, не могу больше, прости, пойду я… Скажу своей, она придет завтра, поможет… И вообще…