30 мая Астахова пригласил к себе заместитель Риббентропа Вайцзеккер, который повел беседу по привычному сценарию — от текущих вопросов к случайному зондажу «не для протокола» и «по моему личному мнению». Он сравнил германскую политику с… «лавкой», где для России есть широкий выбор товаров — от нормализации отношений до непримиримого антагонизма. «Выбор зависит от Советского правительства. Германское правительство готово к дальнейшим шагам по пути нормализации и наоборот», — резюмировал он. Поддакивая собеседнику в «совершенно неофициозном» тоне, Астахов принял к сведению эти «авансы», сделанные как минимум с санкции Риббентропа, и немедленно доложил об услышанном.

Следующим собеседником поверенного оказался ненадолго приехавший из Москвы в фатерлянд германский посол граф Шуленбург, который «принялся настойчиво убеждать меня в том, что обстановка для улучшения отношений созрела и дипломаты обеих стран должны содействовать успеху начавшегося процесса». Астахов ответил, что «инициатива к улучшению должна исходить от Германии», хотя и сослался на то, что это его личное мнение, а не указания из Москвы.

14 июня Георгий Александрович побывал у своего болгарского коллеги Парвана Драганова и, как всегда, подробно записал беседу. Хозяин жаловался на антиболгарскую политику Румынии и Греции и вопрошал: «Кто поможет Болгарии осуществить ее справедливые стремления — СССР или Германия? Этим определится дальнейшая позиция Болгарии». «Особенно резко настроен он против Англии, доказывая и мне нецелесообразность соглашения СССР с Англией с точки зрения наших интересов. По его мнению, Германия непременно начнет войну, едва только союз между СССР и Англией будет заключен. Гитлер не станет ждать, пока „политика окружения“ получит еще более конкретное воплощение в виде совместной работы штабов, содействия в вооружении и т. п.». «Вы сможете с немцами договориться, — успокаивал и как будто даже уговаривал Драганов, — они охотно пойдут здесь на самый широкий обмен мнениями (намек на возможность договориться о разделе „сфер влияния“)». В заключение Астахов отметил, что «на этот раз посланник был значительно более откровенным и упорным апологетом прогерманской линии, чем раньше». В общем, рутинный дипломатический визит с целью выяснить обстановку у представителя «третьей страны».

Однако, читая запись беседы с Драгановым, сделанную на следующий день директором политического департамента МИД Германии Верманом, есть от чего придти в изумление. Посланник под большим секретом рассказал о встрече с Астаховым, «с которым он отнюдь не близок», но «который пришел вчера без всякой видимой причины и просидел два часа». Драганов оговорился, что не может судить, излагал Астахов собственные взгляды или делал это по поручению правительства, но слова поверенного в его пересказе выглядят следующим образом. Перед Советским Союзом три возможных пути: заключить пакт с Великобританией и Францией; продолжать затягивать переговоры с ними; придти на сближение с Германией. Причем «Советскому Союзу более всего симпатичен последний вариант, который не требует идеологических мотивировок (?! — В.М.)». «Если Германия заявит, что она не нападет на Советский Союз, или заключит с ним пакт о ненападении, Советский Союз, вероятно, уклонится от договора с Великобританией». Такова главная мысль Астахова в изложении Драганова.

В записи поверенного ничего подобного нет. Кому же верить? Молотов предписывал Астахову «спокойствие, только спокойствие». Астахов трудился не покладая рук ради заключения пакта, понимая его необходимость для своей страны и вряд ли рассчитывая на какие-то лавры для себя лично (знал бы он, чем «лично» для него все это обернется!). Поэтому он вполне мог обратиться Караганову с подобным предложением в порядке «обмена мнениями» (попросту говоря, зондажа), прекрасно понимая, что тот немедленно все передаст германской стороне. В случае нежелательного развития событий от сказанного можно было легко откреститься. С другой стороны, не склонный к авантюрам Драганов вряд ли мог все это придумать. Так или иначе, слова болгарского посланника дошли до кого надо. Встречаясь 16 июня с Осима и Сиратори, Риббентроп снова напомнил им, что, если Токио не примет его предложений сейчас, Германия заключит пакт о ненападении с СССР. Комментаторы «Документов внешней политики Германии» напрямую связывают это с информацией, полученной от Драганова.

Послам и впрямь было от чего беспокоиться, хотя главного они не знали и знать не могли. 26 июля в берлинском ресторане «Эвест» состоялся дружеский ужин, вошедший в историю советско-германских отношений и всей евразийской дипломатии в целом. За столом собрались Шнур-ре, Астахов и недавно прибывший в Берлин заместитель торгпреда Евгений Бабарин. Продолжавшийся более трех часов разговор шел «в живой и интересной форме» и сделал возможным «неофициальное и всестороннее обсуждение отдельных вопросов», как отметил Шнурре (на сей раз мы располагаем записями обеих сторон).

Шнурре четко обозначил свою позицию: он говорит от имени и по указанию Риббентропа, «который в точности знает мысли фюрера». «Скажите, каких доказательств вы хотите? Мы готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам, дать любые гарантии… Если у Советского правительства есть желание серьезно говорить на эту тему, то подобное заявление вы сможете услышать не только от меня, а от гораздо более высокопоставленных лиц. Я лично был бы очень рад, если бы мне удалось поехать в Москву, где смог бы развить эти мысли в беседе с вашими руководителями» (Шнурре в записи Астахова).

Германская сторона постепенно открывала карты, понимая, что время работает против нее. «На замечание Астахова о тесном сотрудничестве и общности интересов внешней политики, которые ранее существовали между Германией и Россией [27], я ответил, что возобновление подобного сотрудничества представляется мне сейчас вполне возможным, если Советское правительство находит его желательным. Я мог бы мысленно представить себе три этапа. Первый этап. Восстановление сотрудничества в экономической области с помощью кредитного и торгового договора, который будет заключен. Второй этап. Нормализация и улучшение политических отношений. Это включает в себя, среди прочего, уважение интересов другой стороны в прессе и общественном мнении… Третьим этапом будет восстановление хороших политических отношений: или возвращение к тому, что было раньше (Берлинский договор (о дружбе и нейтралитете 1926 г. — В.М.)), или же новое соглашение, которое примет во внимание жизненные политические интересы обеих сторон. Этот третий этап, как мне кажется, вполне достижим, так как во всем районе от Балтийского моря до Черного моря нет, по моему мнению, неразрешимых внешнеполитических проблем между нашими странами. В дополнение к этому, несмотря на все различия в мировоззрении, есть один общий элемент в идеологии Германии, Италии и Советского Союза: противостояние капиталистическим демократиям. Ни мы, ни Италия не имеем ничего общего с капиталистическим Западом. Поэтому нам кажется довольно противоестественным, чтобы социалистическое государство вставало на сторону западных демократий» (запись Шнурре).

Ничего этого в записи Астахова нет! Было или не было? Или Шнурре изложил Риббентропу свой план? Может быть. Но «предметный» разговор все же состоялся. Астахов спрашивал о Польше, о Прибалтике, о Румынии как возможных направлениях германской экспансии. Шнурре ответил, что главный враг теперь Великобритания (здесь записи совпадают!), что германо-польские отношения «расстроились непоправимо», но «договориться относительно Польши» несложно (яснее не скажешь!), что «от всяких посягательств на Украину мы начисто отказываемся». Шнурре вспомнил нормальные советско-итальянские отношения, но вопрос о Токио «попал в больное место». «Дружба с Японией — факт, — ответил он. — Но мы считаем, что это не является препятствием для установления дружественных отношений между СССР и Германией. К тому же нам кажется, что отношения между СССР и Японией могут измениться к лучшему» (запись Астахова).