Вернемся к тексту телеграммы, которой рейхсминистр приглашал отставленного от должности посла в фатерлянд «для нового назначения». Такой же телеграммой в мае 1937 г. был вызван из Анкары Лев Карахан — в Москве его арестовали прямо на вокзале. Отту тоже было чего опасаться.
«Ваша безопасность при возвращении в Германию, — писал Риббентроп, — … в настоящее время… не может быть гарантирована (отточия в источнике. — В.М.). Поэтому прошу Вас до поры оставаться в Японии в качестве частного лица. Средства, необходимые для содержания приличествующего Вам дома в подходящем для Вас спокойном месте и для поддержания материального уровня, соответствующего занимавшейся Вами до сих пор должности, будут Вам предоставлены. Само собой разумеется, что во время дальнейшего пребывания в Японии Вам следует воздерживаться от какой бы то ни было политической деятельности» (7).
Впервые прочитав этот документ более десяти лет назад, я был поражен. В тоталитарном государстве министр спасает посла, которому грозит обвинение в государственной измене: кто поверит, что опытный разведчик на самом деле не раскусил коллегу «с другого берега», проработав бок о бок с ним восемь лет. В Берлине Отта могло ожидать назначение на самый опасный участок Восточного фронта, а то и вовсе знакомство со стрелковым взводом. Риббентроп же не только лично и откровенно предупредил его об опасности служебной телеграммой, но еще и снабдил деньгами для достойной бывшего посла жизни! Рейхсминистр попросту спас Отта, который вскоре перебрался из Японии в Китай, где благополучно дождался конца войны. Ни до, ни после никто не привлек его ни к какой ответственности. Отт был свидетелем защиты на Токийском процессе, но предпочел встречаться с адвокатами подсудимых в Нанкине и давать письменные показания, нежели ехать на процесс самому.
Почему Риббентроп совершил такой рискованный поступок? Знал ли об этом Гитлер? Почему не принял мер Гиммлер, ограничившийся посылкой гневного письма Риббентропу 27 октября того же года? «Гиммлер негодовал, что МИД доверял человеку, прошлое которого не было достаточно проверено. Ведь Рихард Зорге под своим настоящим именем работал в Коммунистической партии Германии… Позже он попал — и опять под своим собственным именем, как подчеркивал Гиммлер, — в Москву». В этом письме рейхсфюрер СС сам признал, что такая проверка была проведена впервые только сейчас (это Лишний раз опровергает «мемуары Шелленберга»), но заявил: «Если бы о ней было запрошено, была бы проведена раньше и дала бы те же самые результаты» (8). В общем, он тоже оправдывался и перекладывал вину на другое ведомство.
Точных ответов на эти вопросы я не знаю, но уже много лет меня преследует мысль: евразиец помог евразийцу. Гипотеза, не более? Да, но многое объясняющая.
Были евразийцы и в Токио. На этих позициях стояли принц Коноэ и его окружение, куда входил ближайший друг и помощник Рамзая Одзаки, он же Отто и Инвест. Он не только поставлял Центру первоклассную информацию, но имел возможность влиять на настроения и мнения «сильных мира сего». В «тюремных записках» Зорге так охарактеризовал аргументы, к которым прибегал в политических дискуссиях его друг и союзник:
«СССР не имеет намерений воевать с Японией. Если Даже Япония вторгнется в Сибирь, СССР будет только защищаться. Если Япония нападет на Советский Союз, это будет близорукий и ошибочный поступок. Даже если в ходе такой войны Япония захватит Восточную Сибирь или ее западную часть, она не будет иметь никаких политических и экономических выгода Вероятно, США и Великобритания будут приветствовать то, что Япония втянется в водоворот этой войны, и, после того как она исчерпает свои резервы нефти и железа, нападут на нее, выбрав благоприятный момент. Между тем, если Германия победит СССР, Сибирь, пожалуй, „упадет в карман“ Японии, даже если она и пальцем не пошевелит. Если же Япония намерена продолжать экспансию куда-либо еще кроме Китая, то южное направление является выгодным для этого. На юге есть стратегические ресурсы, крайне необходимые для японской военной экономики. Поэтому именно на юге находится действительный противник, стремящийся препятствовать развитию Японии.
Одзаки такими аргументами старался смягчить напряженную обстановку 1941 г. Я не знаю, использовал ли он какие-либо другие способы, кроме этих. Думаю, что он, как и я, при всяком удобном случае противодействовал общей тенденции, заключавшейся в поверхностной оценке мощи СССР и пренебрежительном отношении к нему как к противнику. Несомненно, в своих беседах он указывал на уроки Халхин-Гола и на просчеты Гитлера в войне с СССР».
Часть японских дипломатов и военных на протяжении всех 1930-х годов считала благожелательный нейтралитет СССР необходимым условием успешного осуществления экспансии в Китае, хотя, разумеется, и они опасались коммунистической пропаганды. После «пакта Молотова — Риббентропа» на просоветские позиции встала группа влиятельных сторонников союза с Германией против «англосаксов». Идея «континентального блока», которую они пропагандировали, на протяжении ряда лет — когда открыто, когда в завуалированной форме — разрабатывалась на страницах «Zeitschrift fur Geopolitik» с середины двадцатых годов, так что статьи Зорге в этом журнале нисколько не противоречили его генеральной линии. Как коммунист он мог испытывать сомнения (вопрос открытый) относительно союза Советской России и нацистской Германии в варианте «пакта Молотова — Риббентропа». К перспективе же альянса СССР и Японии он относился скептически даже после урегулирования конфликта на Халхин-Голе, когда голоса в его пользу стали раздаваться открыто. «В японско-русских отношениях, — писал он 16 сентября 1939 г. во „Франкфуртер цайтунг“, — начался, казалось, принципиальный поворот, аналогичный повороту, уже совершенному Германией и Советским Союзом. Казалось, что Японии стало также ясно, что ее главным противником в Восточной Азии является Англия, а не Советский Союз. Однако дело пока ограничилось по меньшей мере локальным перемирием… Тенденция признать главным врагом японской политик в Китае Англию и поставить себе задачу „успокоение“ отношений с Советским Союзом проявляется теперь все яснее, в том числе и в армии. Однако этим кругам, начинающим понимать правильность взятого Германией нового внешнеполитического курса, пока еще приходится проявлять известную сдержанность по отношению к противникам их былой и нынешней внешнеполитической переориентации».
В необходимости не просто предотвращения войны, но достижения благожелательного нейтралитета между тремя странами Зорге не сомневался никогда. Это видно из его публикаций, имевших немалую — и, главное, влиятельную— аудиторию. 13 ноября 1940 г. он поместил во «Франкфуртер цайтунг» исключительно важную статью «Большой поворот. „Ревизия“ японской внешней политики в связи с Тройственным пактом», которую следует привести целиком.
«Правительство Коноэ в течение первых двух месяцев пребывания у власти приняло важное решение, перед которым уже стояли три предшествовавших японских правительства (Хиранума, Абэ и Енаи. — В.М.). После этого решения, которое нашло свое выражение в Тройственном пакте, Япония на сегодняшний день прошла уже значительное расстояние по своему новому внешнеполитическому пути. С падением кабинета Енаи — Арита в июле этого года рухнула последняя попытка удовлетворить растущие притязания Японии на „жизненное пространство“ под знаменем „традиционной внешней политики Японии“, т. е. в духе взаимопонимания с англо-американскими державами. Считают, что уже конфликт в Китае лишил реальной почвы складывавшуюся на протяжении десятилетий внешнеполитическую традицию Японии, ибо напряженность между Японией и ее двумя „традиционными друзьями“, которая прежде проявлялась лишь изредка, вылилась в ходе китайской войны в неразрешимые противоречия. А европейская война и большие политические успехи Германии и Италии сделали из этой внешнеполитической традиции ошибку, которая поставила под угрозу саму реальность японской экспансии.