слоны с

серебристой шерстью? Ведь бывают же белые вороны! Или нет?

И, уж конечно, такие прекрасные звезды, похожие на алмазные цветы, есть во

дворце Снежной Королевы, где был пленником маленький Кай с замерзшим сердцем.

Мама говорит — нет хуже, когда у человека холодное сердце, когда в груди вместо

сердца кусок льда. Такие люди, она говорит, ничего не стоят и ничего они не сделают в

жизни хорошего.

А он пошел бы спасать Кирилку и Опанаса, если бы Снежная Королева унесла их в

свое царство?

И ещё Петрик думал, пока Кирилка спешил к нему, о том, как трудно одному, без

мамы, странствовать по разным странам и читать названия, буквы которых чуть больше

манной крупы.

И, наконец, когда Кирилка уже поднимал руку, чтобы позвонить, Петрик подумал, что, может быть, мореплаватели, о которых пишут в книгах, так же долго блуждали по

морям и океанам, пока наступал наконец день великих открытий...

А когда Кирилка был уже в комнате и тер ладошками нос и щёки, Петрик твердо

решил не падать духом и во что бы то ни стало найти эту самую пиратскую страну

Гонделупу.

— Кирилка, — сказал он, — сядь вот тут и не мешай мне... Я хочу поискать ещё в

Тихом океане...

— Хорошо, — сказал Кирилка и сел на стул около печки.

Но молча просидел он недолго, потому что ему стало скучно и жарко.

— Петрик, — спросил он, — кого ты ищешь?

— Кирилка, — сказал Петрик, — умеешь ты держать секреты?

— Умею, — ответил Кирилка.

— Кирилка, — сказал Петрик, стараясь говорить как можно значительнее, почти как

Лёва, — у меня есть пиратская марка. Понимаешь, что это значит?

— Нет, — признался Кирилка, — не понимаю.

— Разве ты не читал про пиратов, которые водятся на Острове Сокровищ, и про

разные приключения?

— Да, — сказал Кирилка, — я читал «Приключения Травки»...

— Нет, — с досадой сказал Петрик, — это совсем не похоже.

И все-таки, несмотря на то что Кирилка ничего не знал о пиратах, Петрик решил

показать свою необыкновенную марку. Он просто не мог больше молчать.

— Смотри, — сказал он, вытаскивая марку из ящика, — смотри, разве не роскошь?

— Хорошая, — сказал Кирилка, рассматривая марку и поражая Петрика своим

равнодушием. — Она на кого-то похожа...

— Похожа?.. — возмущенно вскричал Петрик. — Похожа?

И, забыв про клятву и обо всем прочем, он сердито сказал:

— Я выменял ее у Лёвы... на шведскую серию... Только маме не говори...

Кирилка покачал головой.

— Петрик, — сказал он тихо и укоризненно, — как же ты? Столько марок — и на

одну? И без мамы... Такая была шведская серия!..

Петрик вспыхнул. Бросил марку обратно в ящик и дрожащим голосом крикнул:

— Раз ничего не понимаешь, молчи! Эта марка такой страны, которую очень трудно

найти на карте... Даже почти совсем невозможно, — у Петрика в голосе были слёзы, —

потому что они нарочно прячут ее ото всех... У них под каждым деревом, может, по

миллиону золота зарыто...

И больше Петрик не сказал ничего.

Кирилка просидел пять минут. Десять минут. Полчаса. Было очень тихо. Можно

было подумать, что дома никого нет. В печке громко гудел огонь. А Петрик, шевеля

губами, шептал:

— Гонде-лупа... Гонде-лупа.., Гонде-лупа...

И водил пальцем по голубым океанам, желтой суше и коричневым горным хребтам.

Тогда Кирилка подумал: если совсем тихонько встать со стула и уйти, то, пожалуй, никто не заметит, потому что каждый занят своим делом и о нем совсем забыли.

И тихий, как мышонок, он встал со стула, положил рядом с Петриком бумажку с

уроками и вышел в переднюю. Там он надел курточку, шапку и тщательно завязал

шарф. Ведь могла же вдруг выйти сюда Петрика мама, и она бы его похвалила.

Только, видно, она была очень занята. Никто не заметил, как Кирилка вышел, как

тихонько закрылась дверь и защелкнулся замок. И только на улице, где мороз крепко

царапнул его за нос и щёки, Кирилка почувствовал горькую обиду. И он заплакал.

Пусть даже есть на свете такая страна, которую трудно найти на карте и где золото

под каждым деревом, но даже из-за такой страны он никогда бы не забыл про Петрика и

не позволил ему уходить на мороз.

Кирилка шел мимо завода, который шумел всегда, даже ночью. Слезы, скатываясь

прямо на шарф, превращались в круглые ледяные бусины, и он совсем не обращал

внимания на снег, хотя было так похоже, будто при каждом шаге из-под ног

выпархивают белые пушистые утята и с писком разбегаются в разные стороны.

Как мог Петрик так поступить?

Кирилке было бы много легче, если бы он знал, как сердилась на Петрика мама, когда вернулась домой и узнала, что Кирилка был и незаметно ушел, оставив на столе

бумажку с уроками. Она назвала Петрика мальчиком с холодным сердцем и черствой

душой, плохим товарищем, и она сказала, что ей стыдно за него до глубины души.

Потом она выбежала на улицу искать Кирилку и вернулась очень расстроенная, не найдя

его. Но Кирилка ничего этого знать не мог. Он стоял в темноте перед высоким и

сумрачным корпусом завода и смотрел, как из длинной трубы целыми пригоршнями

вылетают искры...

И Кирилка смотрел на искры. Куда они летят? И, может быть, многие звезды, что

блестят в высоком холодном небе, это те самые искры, которые успели взлететь за

облака?

А что это за страна — Гон-де-лупа?.. Все-таки: где же он видел эту марку, что

показал ему Петрик?

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

УДАР С КРЫШИ, ИЛИ ВОСКРЕСЕНЬЕ УТРОМ

Воскресенье в семействе Опанаса начиналось пирогами. С раннего утра спираль

дыма, медленно завиваясь, выползала из печной трубы. Это означало, что печь в кухне

затопили и мать Опанаса вывернула из кадушки на кухонный стол белый липкий ком

теста.

В это воскресное утро у Опанаса, как обычно, пеклись пироги, и предполагалось, что с капустой. Мать Опанаса, Анна Никитична, стояла перед печью в полной боевой

готовности, с ухватом в руках, с румянцем во всю щёку и с необычайной решимостью в

глазах.

Через несколько минут пироги предстояло вынимать...

За большим столом в соседней комнате в полном безмолвии сидели восемь

мальчишек, во главе с папашей Афанасием Ивановичем. Все голодные, молчаливые, сосредоточенные. На кухне было необычно тихо. Ничто не предвещало скорого

появления пирогов.

— Гм! — сказал папаша Афанасий Иванович, покручивая хохлатый ус. — Таки треба

узнать, как дела.

Он искоса взглянул на Опанаса.

— Ну, — коротко сказал Опанас, в свою очередь бросая взгляд на близнецов, —

треба узнать, как дела...

Только одним близнецам разрешалось чуточку приоткрывать дверь в кухню, когда

мамаша Анна Никитична занималась пирогами.

Оба сдобненьких близнеца, два румяных колобка, сползли со стульев и покатились

к кухонным дверям.

Если главным начальством в доме считалась мамаша, а главным над первым

пролетом механического цеха был, безусловно, мастер Афанасий Иванович Чернопятко, то над близнецами главнее Опанаса никого никогда не существовало.

Опанас — это было все. Слово Опанаса было законом.