Народу было немного, по одному у каждого окошечка. Степки не было. В самом деле, черта ли ему в этой почте!.. Кто-то оглянулся на меня. Пришлось для конспирации купить открытку за три копейки. От барьера я увидел, что оба почтаря на местах: один сидел за столиком с табличкой «Начальник отделения связи», второй работал на аппарате, трещал, как пулемет. Рядом с окошком, в котором предавались открытки, висело объявление, написанное красным карандашом: «Объявлением! До 16:00 сего числа междугородный телефон не работает, так как линия ставится на измерение». «Как они ее будут мерить, эту линию?» - подумал я, взял свою открытку, и тут мне навстречу открылась дверь, и вошел Федя-гитарист. Открытка выскочила из моих пальцев и спланировала в угол, к урне…

Я не спешил поднять открытку. Носком ботинка загнал ее за урну и, кряхтя, стал выуживать - смял, конечно. А Федя с изумительной своей улыбкой придвинулся к окошечку и попросил своим изумительным баритоном:

- Тамар Ефимовна, пяточек конвертиков авиа, снабдите от щедрот?

Та, ясное дело, заулыбалась. Я подобрал открытку и с дурацким видом стал подходить к улыбающейся Тамаре Ефимовне, а Федя установил ноги особенным, шикарным образом и разливался:

- Погода ликует, вы же тут сидите, не щадя своей молодости… - и всякую такую дребедень.

Поразительно, как быстро я его возненавидел. Два часа назад я смотрел на него с восторгом - что вы, Федор Киселев, первая гитара города, фу-ты ну-ты! Сур только что сказал, что Киселев ему нравится, а сейчас тревога, поэтому «нравится» Сура надо считать приказом.

Понимаете, до чего надо обалдеть, чтобы такие мысли полезли в голову?

- А, пацан! - сказал Федя. - Получи конфетку.

Он вынул из правого кармана карамельку «Сказка». На бумажке - тощий розовый кот с черным бантиком на шее и черными лапами. Внутри - настоящая конфета. Я развернул ее, но есть не стал. Купили они конфет все-таки! Зачем?! Вот дьявольщина!

А Суру я забыл рассказать про конфеты!

- Это вам, Тамар Ефимовна, - сказал Федя и подал ей такую же конфету.

- Вам… прошу вас… угощайтесь. - Он обошел все окошки, все его благодарили.

Прошло уже десять минут, но я отсюда уходить не собирался.

- Те-тенька Тамара Ефимовна, - проныл я, - открытку я испортил, - и показал ей смятую открытку.

- Так возьми другую открытку, цена три копейки, - услышал я.

Услышал. Лица Тамары Ефимовны я не видел, потому что смотрел на Федю, а он достал из другогокармана конфету и ловко перебросил ее на стол начальника:

- Угощайтесь, товарищ начальник!.. И вы, пожалуйста! - Это уже старшему телеграфисту. - И вам одну. - Он обращался к девушке, подающей телеграмму, и достал очередную конфету опять из правогокармана…

- Я сегодня деньрожденник, угощайтесь!

- Те-тенька, у меня денег больше нет, - с ужасом гудел я в это время, потому что был уверен: конфеты из правого кармана отравлены. И я не мог закричать: «Не ешьте!». До сих пор стыжусь, когда вспоминаю эту секунду. Мне, идиоту, казалось важнее поймать шпиона, чем спасти людей…

- Тетенька, дайте тогда конфе-е-етку…

Но поздно, поздно! Она уже хрустела этой карамелькой, а бумажка с розовым котом, аккуратно разглаженная, красовалась под стеклом на ее столе.

- Вот какой! - сказала Тамара Ефимовна. - Какие наглые пошли дети, просто ужас! Вы слышали, Феденька?

Все уставились на меня, лишь толстый телеграфист трещал на своей машине.

Федя обмахивался конвертами, как веером.

- Любишь сладенькое, а? Ты ж эту не съел, сластена… - Он приглядывался ко мне очень внимательно.

Я начал отступать к двери, бормоча:

- Симке, по справедливости… Одну мне - одну ей… Сестре, Симке…

- Без всяких усилий я выглядел совершенно несчастным и жалким.

Девушка, подающая телеграмму, покраснела - ей было стыдно за меня. Федя сказал:

- Держи, семьянин, оп-ля!

Я не шевельнулся, и конфета (из правого кармана) упала на линолеум.

В эту секунду я почувствовал, что телеграфист, не поднимая головы и ничего не говоря, подал знак Феде. И сейчас же со мной случилось ужасное: будто меня проглотило что-то огромное и я умер, но только на секунду или две. Огромное выплюнуло меня. Конфета еще лежала на чистом квадратике линолеума, между мной и гитаристом, и он смотрел на меня как бы с испугом.

Кто-то проговорил: «Очень нервный ребенок». Девушка сунулась поднять конфету, но Федя нагнулся сам, опустил конфету мне в руку и легонько подтолкнул меня к двери. Бам! - ударила дверь.

Я стоял на тротуаре, мокрый от волнения, как грузовая лошадь.

А за стеклом почти уже все двигали челюстями, жевали проклятые конфеты. Даже толстый телеграфист - я видел, как он сунул карамельку за щеку.

Они оживленно разговаривали. Кто-то показал пальцем, что я стою за окном, и я сорвался с места и ринулся к Сурену Давидовичу.

Двойная обертка

Степка не вернулся. В кладовой Верка чистил мелкокалиберный пистолет. Сурен Давидович брился, устроившись на своей койке под окошком, в глубине каморки.

- Гитарист раздает отравленные конфеты! - выпалил я. - Вот!

Сур выключил бритву.

- Эти конфеты? Почему же они отравлены? Вот водичка, напейся…

Правда, я отчаянно хотел пить. Глотнул, поперхнулся. Верка тут же врезал мне между лопаток.

- Отстань, краснобровкин! - зарычал я. - На почту он пришел и раздает конфеты. В правом кармане отравленные, а в левом - не знаю.

- Опять почта? Сегодня слишком много почты. - Сур взял развернутую конфету, посмотрел. - Ты говоришь, отравлены? Тогда яд подмешали прямо на фабрике. Смотри, поверхность карамелек абсолютно гладкая. Давай посмотрим другую. - Он стал разворачивать вторую конфету и засмеялся: - Лешик, Лешик! Ты горячка, а не следопыт… - Сур снял одного розового кота, а под ним самодовольно розовел второй такой же.

Валерка захихикал. Дураку было понятно, что отравитель не станет заворачивать конфетку в две одинаковые бумажки.

- Кот в сапогах, - сказал Сур. - Автомат на фабрике случайно обернул дважды.

Ох я осел!.. Я невероятно обрадовался и немного разозлился. С одной стороны, было чудесно, что конфеты не отравлены и Тамар Фимна и остальные останутся в живых. С другой стороны, зачемон раздавал конфеты? Если бы отравленные, тогда понятно, зачем. А простые? Или он карманы перепутал и своим дал отравленные, а чужим - и мне тоже - хорошие? Но я-то, я, следопыт!.. В конфетной обертке не смог разобраться. Действительно, кот в сапогах. А я все думал: почему нарисован кот с бантиком, а называется «Сказка»? Сапоги плохо нарисованы - не то лапки черные, не то сапоги. «Попался бы мне этот художник!..» - думал я, рассказывая о происшествиях на почте.

Я упорно думал о неизвестном художнике, чтобы не вспоминать про то, как я умирал. Об этом я не рассказал, а насчет всего остального рассказал подробно. Верка таращил глаза и ойкал - наверно, Сур объяснил ему кое-что, пока меня не было.

Сур записал мой доклад в блокнот. Потыкал карандашом в листок:

- Из правого кармана он угощал всех, а из левого кармана - по выбору. Так, Лешик? В лесу он же говорил, что надо купить конфет… Хорошие дела…

- В левом отравленные! - страшным шепотом заявил Верка. - Точно, дядя Сурен!

- Не будем торопиться. - Он включил бритву. - Романтика хороша в меру, гвардейцы. (Ж-ж-ж-жу-жу… - выговаривала бритва.) Думаю, что все объяснится просто и не особенно романтично.

- Шпионы! - сказал я. - Тут не до романтики.

Он выключил бритву.

- Скажи, а я, случаем, не шпион?

- Вы?

- Я. Живу в подвале, домой не хожу, даю мальчикам странные поручения. Подозрительно?

- Вы хороший, а они шпионы, - сказал Верка.

- Никто не имеет права, - сердито сказал Сур, - обвинить человека в преступлении, не разобравшись в сути дела. Поняли?

- Поняли, - сказал я. - Но мы ведь не юристы и не следователи. Мы же так, предполагаем просто.