– А-а, мать-перемать!
– Краснов, живее давай! – торопил курсанта Воронцов, подталкивая ползущего впереди стволом винтовки и не осмеливаясь поднять головы, потому что осколки вокруг так и стригли нагретый, затянутый дымовой завесой воздух.
Успеть убраться отсюда. В лес! В лес! Там хоть можно укрыться от осколков. Взрыв! Левее. Взрыв! Впереди. Взрыв! Перелёт. Кто-то застонал. Рвались не только мины. Осколочными стреляли и немецкие ПТО. Иногда с жутким воем проносились бронебойные болванки. Они действовали на психику посильнее бризантных. Не дождались они танков. Взрыв! Ещё взрыв! Ещё! Сапоги Краснова замерли. Ну что он там? И Воронцов толкнул в блестящие шляпки стёршихся гвоздиков стволом винтовки.
– Давай, Краснов!
– Подожди. – Краснов оглянулся; бледное лицо в грязных потёках пота и копоти, глаза бешеные, дрожащие губы.
– Ну что там?
– Кого-то из наших ранило. Вроде даже убило.
– Кого?
– Денисенко или Гаврилова. Они рядом ползли. Теперь не разберёшь.
У Воронцова кольнуло в груди: Гаврилова? Нет, только не Гаврилова! Как же им теперь без него?
– Санитара сюда! – закричали впереди.
– Какого санитара?! – Воронцов приподнялся. – Не видите, что творится?! Берите раненого и тащите вперёд! Двое – под руки! Живо!
– Да тут их самих, сержант, двое.
– Тащите всех! Раненых не бросать!
«Гаврилова не слыхать. А он, будь он где-то рядом, уже материл бы “сучат”, распоряжался бы… Неужели и его?.. Что ж мы будем делать без Гаврилова?»
Снова двинулись вперёд. Захрустела по жнивью, зашумела с воплями и хрипами сбившаяся в кучу поредевшая цепь взвода. Взрыв! Это лёг снаряд. Взрыв! А это мина. Уже ближе. Осколки невидимой стремительной стаей пронеслись над головой куда-то дальше. Только один, длинный, с ложку, обрамлённый иссиня-чёрной окалиной, упал около, перевернулся, шмыгнул в жнивьё и зашипел, будто живая злобная тварь, увидевшая вдруг своего заклятого врага – человека.
– Во как нас прихватили! Во как!.. – охал где-то рядом старшина Нелюбин. – Скорейши, ребяты! Скорейши, милыи! Сидора, говорю, кидайте в чёртовой матери! По сидорам снайпер лупит!
Взрыв! И – не то осколок, не то пуля чиркнула возле самого виска, так что кожу прижгло. «Неужели действительно снайпер? Воспользовался, гад, суматохой и теперь прицельно бьёт по взводу. Господи, только не в меня… Пронеси мимо… Буду молить тебе, Господи! Ведь сколько раз Ты меня спасал, Господи!» И опять, рядом, голосом старшины:
– Близнюк! Кому, ёктыть, сказано – скидай свой мешок! Видишь, бьёт как!
– Там же жратва, товарищ старшина! Как же нам на Угре без тылов? На курсантскую кухню надёжа плохая!
– Скидай, говорю! Ползёшь со своим тылом, как муравейник!
Воронцов торопливо, не чувствуя ни усталости, ни боли, загребал руками и ногами. Летит… Ещё одна летит… Неужели моя? Взрыв! Услышал. Свою не услышишь. Волна земли, копоти и страха опрокинула Воронцова, развернула в другую сторону и отбросила онемевшее тело, ставшее на мгновение чужим. Землёй забило рот и глаза. Он пошевелил пальцами, потом руками. Руки целы. Подтянул к животу ноги. Ноги тоже слушались. Перевернулся на живот. Слава богу, цел. Винтовка… Где моя винтовка? И тут голосом Селиванова вскрикнуло жнивьё, тесно, испуганно прижавшееся к щеке Воронцова:
– Братцы! Краснова убило!
Воронцов протёр глаза, привстал, посмотрел вперёд, куда только что уполз, загребая изо всех сил, второй номер пулемётного расчёта, и увидел, что из дымящейся воронки торчат одни ноги. Сапоги с белыми и жёлтыми стёршимися наполовину шляпками гвоздей.
– Краснов! – позвал он. – Краснов, ты что?
Воронцов подполз на четвереньках, потянул за сапог. Ему вдруг показалось, что Краснова засыпало землёй. Сапог легко подался. Но кто-то схватил за разорванное голенище, вырвал из его рук сапог Краснова, оттолкнул.
– Не трогай, сержант! Ты что делаешь? Ему уже не помочь! Ползи к лесу!
Старшина Нелюбин поднялся на колени, сгорбился, закашлялся от толовой вони, которую всё ещё вытягивало из жутких недр воронки. «Что он делает? Что он делает с Красновым? Почему он не поможет Краснову выбраться из воронки?»
Старшина столкнул в воронку обрубки ног Краснова и торопливо, как ребёнок в песочнице, стал засыпать их руками. Воронцов наконец-то понял, что он там делал, и пожалел, что не помог старшине: может, там, в воронке, вместе с останками Краснова ему удалось бы закопать, похоронить свой страх…
К лесу они всё же выбрались. Выбрались с огромными потерями. Перевязали раненых. Тяжёлых сложили в овраге. Те, кого ранило легко, оставались в строю. Не хватало бинтов. Снимали нижние рубахи, рвали их на полосы и тем затворяли кровь умирающим товарищам.
Рота старшего лейтенанта Максумова, которая не попала под обстрел, ворвалась в деревню Пушкино в километре южнее шоссе и завязала бой с гарнизоном. Немцы не хотели отдавать занятых позиций. Но курсанты, для которых этот бой был первым, мощной атакой с ходу смяли боевые охранения, очистили траншею, ворвались в деревню и начали очищать от противника дом за домом.
На окраине в пойме речки Вережки сошлись врукопашную. Рота гренадеров, выбитая из деревни стремительным ударом, быстро перегруппировалась и контратаковала при поддержке огня нескольких миномётов, которые немцы успели перебросить на запасные позиции. Курсанты кинулись вперёд, миновали зону миномётного огня, сошлись в штыки и опрокинули гренадеров. Всего несколько минут длилась рукопашная. Без единого выстрела. С воплями и проклятьями. С ошалелыми командами, которые уже не имели никакого смысла. Потому что их никто не слышал. Потому что каждый уже сошёлся со своим противником. С лязгом шанцевого инструмента, который в такой момент оказывался самым лучшим оружием солдата. С глухим чудовищным хрустом. В какой-то момент боя немцы засвистели в свистки и отошли, оставив в пойме и возле крайних дворов несколько десятков трупов, растерзанных курсантскими штыками и сапёрными лопатками. Но и рота Максумова потеряла многих. Заколот штыком один из командиров взводов. Несколько курсантов в первые минуты атаки попали под огонь МГ-34, который внезапно ударил с чердачного перекрытия дома. Длинная очередь в упор смела всех, бежавших по проулку с криками «Ура!».
К полудню передовой отряд вышел к деревне Кувшиново. А боевые охранения и разведчики тем временем отбили у немецких сапёров и мотоциклистов часть окопов на левом берегу Угры и закрепились там. Установили пулемёты, трофейные миномёты, среди которых они обнаружили и несколько наших, 82-миллиметровых. Начали обстрел переправы. Предмостные укрепления немцы всё ещё удерживали.
Водители грузовиков, по приказу Старчака, сняли глушители с выхлопных труб и колонной подвигались вслед за цепями, подбирая раненых. Рёв выхлопных труб очень близко напоминал рокот танковых моторов. «Танковая колонна» мчалась к мосту через Угру. Остатки рот немецкого авангарда спешно грузились на грузовики и бронетранспортёры и по восстановленному мосту начали переправу на правый берег. Машины выскакивали на мост и попадали под огонь боевых охранений.
Через час, сидя в побережных окопах, командиры рот и взводов смотрели за реку и думали: «С танками, пожалуй бы, можно было атаковать и на Юхнов. Мост-то, вот он, со свежим настилом, хоть боком катись! В Юхнове они нас не ждут. Вот бы наделали переполоха!»
Вскоре оттуда начался обстрел берега. Как и следовало ожидать, немцы готовились контратаковать.
Из Боевого устава пехоты Красной Армии: СРЕДСТВА БОРЬБЫ ПЕХОТЫ. Винтовка – основное оружие стрелка для поражения противника пулей, штыком и прикладом. Боевая скорострельность: винтовки обр. 1891/30 г. – до 10, а самозарядной винтовки обр. 1940 г. – до 20 прицельных выстрелов в минуту; автоматической винтовки – до 20 прицельных одиночных выстрелов или до 50 выстрелов в минуту короткими очередями. Сосредоточенный прицельный огонь из винтовки применяется для поражения групповых целей до 1000 м. Огонь по самолётам и парашютистам ведётся до 500 м, по смотровым щелям танков и бронемашин – до 200 м.